Глава 22

— Охренеть просто можно! — прошипела я себе под нос, в который раз подвернув ногу на этих долбаных каблучищах. — Неужели все это так уж обязательно?

Изуверка Серафима вывезла меня в самую настоящую частную школу танцев и вот уже второй час подряд гоняла по местному паркету перед зеркальными стенами. Учила держать осанку, контролировать выражение лица и красиво ходить на этих чертовых пыточных устройствах. Как будто первых дней косметических издевательств было недостаточно, так теперь еще четыре мы ездили сюда. Господин заказчик пока показываться не изволили, и спрашивать, когда он явится заценить, как подшаманили его комнатную собачонку перед употреблением, из чистого упрямства не собираюсь. Когда бы ни пришел — я ему не рада, и чем дольше не идет, тем мне же лучше. Дольше длится период моей адекватности и контроля над сознанием. Авось это и станет моим постоянным состоянием, и пришествие господина собственника ничего не изменит. Ведь самое обидное в моей ситуации было как раз то, что стоило котоволчаре меня коснуться — и все, прощай! Мозги из башки в момент в трусы утекают, и какие там протесты или воля к свободе?!

— Безусловно, обязательно, — сухо ответила надсмотрщица. — Не сутулься, Аяна. Нет, и так не пойдет. Ты должна свободно двигаться, ощущать внутренний комфорт, а не выглядеть оскаленным Буратино!

— Я не могу на этом чувствовать себя комфортно. — С психу махнула ногой, посылая проклятую туфлю в полет в дальний угол зала. — На самом деле, только и думаю о том, что у меня вот-вот опять подвернется нога и я пропашу носом.

— Значит, все, что тебе нужно, — это перестать об этом думать.

Ой да неужели?!Типа, меня ожидают парадные выходы в свет и сраные балы дебютанток, или как там вся эта тусня светская зовется. Да максимум, что мне светит, — десять шагов в этих козлокопытах от прихожей до кровати, ну или постоять в них у стенки, пока меня будут в нее втрахивать… Вот что за гадство? Как бы мерзко я ни пыталась у себя в мыслях это нарисовать, оскорбительно обозвать, но нисколько, вот ни на каплю, не помогало от чертовых приливов жара и сердечных спотыканий, что охватывали все чаще. Будто мое бестолковое тело скучало по вот такой беспардонной свирепости, по этому почти скотскому обращению, когда тебя хватают и дерут, словно животное.

— Я не понимаю, зачем мне это в принципе! — кривясь, поковыляла к обуви. — Серафима, вам прекрасно ведь известно, для какого рода отношений я нужна Захару. Вряд ли для этого мне нужно уметь красиво выхаживать в этой мутотне.

Когда я освобожусь от котоволка, то черта с два еще хоть раз в жизни надену и такие шузы, и такие ужасные шмотки. В этом платье и вдохнуть-то поглубже страшно, а как ни сядь, все выходит какое-то бл*дство — все ляжки на виду.

— Туфлях, Аяна. Весьма недешевых туфлях от одного очень известного бренда.

— Да пофиг! Вы бы меня лучше учили в них красиво лежать, блин, это уж точно пригодится, и господин рабовладелец будет вам весьма благодарен за это. Может, премию еще отслюнявит!

— Заплатит, — невозмутимо поправила меня Серафима. — И в твоих же интересах, Аяна, перестать воспринимать свою жизнь с Захаром как некое рабство.

— Ага-ага, я помню, — усмехнулась, зашагав опять от бедра, подчиняясь ее повелительному жесту. — Мне следует ценить это время и использовать потом приобретенный опыт в своих целях. Еще и быть благодарной благодетелю за то, что одета-обута-сыта-проэпилирована во всех местах и т. д. и т. п.

— И не находишься под следствием, как и твои друзья, и не отрабатываешь долг каким-нибудь куда менее приятным образом. И еще получаешь весьма ценный чувственный опыт с чрезвычайно щедрым с тобой в этом смысле партнером, к коему и сама испытываешь очень сильное влечение, а так везет далеко не всем женщинам. Некоторым вообще никогда.

— Может, не так уж им и не повезло, — пробубнила себе под нос. — Мне раньше жилось куда как спокойнее, и порядка в голове было больше, чем сейчас. Я точно знала, чего хочу, а чего не хочу, а не вот эта вот байда.

— Сумбур, Аяна.

— Да хоть как это называй! — огрызнулась, проносясь мимо Серафимы. — Он заставляет меня не чувствовать себя хозяйкой ни своему телу, ни мозгам! Каждый раз, когда это заканчивается, я будто из другого измерения возвращаюсь и понять не могу, как так-то?

А главное, не могу перестать желать повторения.

— Ну тогда, возможно, тебе следует попробовать как-то и самой участвовать в управлении происходящим между вами, — продолжила умничать Серафима, ткнув меня между лопатками острым ногтем, напоминая об осанке.

— В смысле?

— В прямом, девочка. Не пассивно принимать ласки и руководство своего любовника, а отвечать ему тем же.

Секунда ушла у меня на представить, как облизываю, кусаю, сжимаю Захара повсюду, как он это вытворял со мной, и здравствуй, новый пропущенный удар похоти прямиком в мозг.

— Еще чего! Это тогда будет будто бы я охренеть как рада всему, что он со мной делает! А это не так.

— Конечно не так. Тебе же больше нравится безвольно подчиняться ему. — Эта тетка реально выводила меня из себя своей манерой подзуживать, не меняя ничуть выражения лица или тона, эдакая Мадам Невозмутимость, мать ее. — Он приходит, когда хочет, берет, как пожелает, ты просто позволяешь ему это, получая удовольствие в процессе. Так?

Я сглотнула, вспомнив последний раз с Захаром. Он хотел, чтобы я ласкала его ртом, не вчера же родилась, чтобы не понять, почти потребовал этого, но отступил, когда заупрямилась. Однако четко дал понять, каково это — получить пусть и не полный отказ в том, чего хочется аж до искр перед глазами, а просто не совсем то. Споткнулась, в животе мучительно-сладко потянуло от фантомного ощущения его языка… прямо там. Как же он, провались сто раз, умел ласкать: бесстыдно, изощренно меняя нежность на напор и обратно, глядя неотрывно, демонстрируя похотливым взглядом своих желтых глаз, что откровенно кайфует от этого непотребства. И как же я улетала… А он бы так же себя чувствовал, если бы я сама… Нет! Что за на хер?! Я не какая-то там… Все, что между нами, — насилие, хоть как поверни, и фантазировать о том, чтобы в его процессе сделать своему захватчику хорошо — вообще кабздец, Аяна! Ты на всю голову…

— Ничего подобного. Мне вообще ничего в этом всем не нравится, ясно? Я это терплю ровно столько, сколько необходимо.

— Само собой. Мы все, в принципе, терпим эту жизнь, тоскливую рутину, пока не отправимся уже в лучший мир. Только степень прилагаемых в этом терпении усилий способна сильно разниться, а кое-какие из них поразительно напоминают наслаждение.

— Ерунда какая-то.

— Как скажешь, Аяна. Только позволь тебе заметить, что иногда подарить удовольствие партнеру куда как приятнее, чем пассивно принимать его самой, процесс этого оказывается чрезвычайно увлекательным, а ощущение внезапной власти заставить кого-то испытывать фееричные чувственные переживания опьяняет мощнее лучшего обратного соблазнения. Ты вольна дать больше или меньше, отправить за край или держать на нем сколько вздумается…

— Ой, хватит! — разозлилась я. — Все эти ваши дурацкие рассуждения были бы уместны, если бы между мной и Захаром все было добровольно и на нормальных, человеческих условиях, когда люди строят отношения, встречаются по-настоящему, а это не так!

— Думаю, о степени своей добровольности ты и сама не имеешь пока четкого представления. А отношения между людьми — субстанция крайне непостоянная и изменчивая и в статичном состоянии не пребывает никогда.

Я закатила глаза, задолбавшись слушать ее философские поучения. Неплохая она так-то тетка, но ведь и я не наивная, в самом деле. Захар ей платит за работу, так что все это мозгов полоскание в стиле «я желаю тебе исключительно добра» — всего лишь ее работа по внушению мне позитивного восприятия своего дикого статуса секс-рабыни. Так и подмывало спросить: окажись ее дочь в таком же положении, она бы тоже ей советовала учиться искать положительные стороны в своем, по сути, заключении, набираться бесценного опыта и попробовать обласкать тирана с целью начать и самой от этого кайфовать.

— А обед мне сегодня полагается или только эта прогулка в тюремном дворике? — осведомилась, промчавшись туда-сюда по гладкому полу.

— Надо же, когда ты отвлекаешься и на эмоциях ходишь — просто великолепно, и осанка как у царственной особы, — сухо улыбнулась Серафима, и я, глянув косо в зеркало, поняла, что так оно и есть. — И да, обед тебе полагается, ибо Захар Александрович обратил мое внимание на твою почти чрезмерную худобу.

Обратил он… А какую ему надо? Колобка, чтобы до постели катить можно было, на руках таскать тяжеловато? Ну да, не мальчик, небось, и не романтичный влюбленный. Кстати, сколько ему лет-то? Взрослый, даже матерый он какой-то точно, но не старый же.

— И обед у нас сегодня прощальный, — продолжила вещать под мои размышления госпожа дрессировщица человеческого мусора. — Моя работа с тобой окончена, хотя завершенной я ее не считаю и предпочла бы провести вместе еще как минимум три недели. Но решаю не я.

— Бабосов наш рабовладелец зажал? — ухмыльнулась я, с радостью собираясь скинуть проклятущие колодки, но Серафима остановила меня запрещающим жестом.

— Здесь я бы употребила выражение «ограничил расходы». И это не тот вопрос, что мне следует с тобой обсуждать, девочка, но замечу, пусть непрофессионально с моей стороны несколько, что дело тут совсем не деньгах, а во времени.

Поехали мы недалеко, всего на несколько кварталов, и остановились у входа в явно недешевый ресторан, перед которым в ряд выстроились сплошь дорогущие тачки и внутри все так и кричало — «пожрать у нас стоит целое состояние». С помощью пронырливости Шмеля нам случалось иногда просачиваться даже в довольно пафосные клубы, так что я имела некоторое представление о том, куда попала и что тут за народ. Официант проводил нас за столик, Серафима озвучила заказ, я же только и делала, что пялилась исключительно перед собой и потом на свой новый маникюр, тратя все силы на то, чтобы следить за этой сраной осанкой и не передергиваться от взглядов, которые ощущала отовсюду как ледяную щекотку. Ведь в этом гадском платье я все равно что голышом! Ткань тонюсенькая и прямо-таки облепила меня, и даже коленки мои острые не прикрыты! Да я последний раз ходила не в штанах уже и не вспомню когда! Да и то, меняла их с мальства разве что на шорты. При моих парнях в халате — это вот вообще не считается, это же не на людях. Короче, жесть, да и только.

— Аяна, на тебя ведь и раньше часто смотрели мужчины? — отвлекла меня от изучения нэйл-дизайна своих рук Серафима.

— Что? — зыркнула на нее исподлобья.

— Ты очень привлекательная девочка, и на тебя ведь и раньше смотрели мужчины, так?

Смотрели и что? Мне от этого их смотрения раздевающего чаще всего хотелось сбежать, съежившись, или в морду засветить. Котоволчара… тот тоже смотрел… Этот сразу как будто меня голой видел и уже имел по-всякому, причем я это все еще и чувствовала как наяву. Взгляд у него не как у других — эдакое похотливенькое лапанье или притворяшки, типа они и не пялятся. Нет. У Захара сразу стопудовое визуальное обладание. Посмотрел — как засадил с налету, честное слово, да еще так, что и коленки резиной становятся. Он меня прямо-таки завораживал, захватывал и брал с потрохами и пальцем еще не тронув… и, блин, пошел он, думать опять о нем!

— Ну и? — раздраженно буркнула я Серафиме.

— Оглядись, пожалуйста, и скажи, на тебя смотрят так же, как раньше?

— Зачем это? — спросила, покосившись вправо, на соседний столик, за которым обедали два незнакомых дядьки в деловых костюмах. Один из них как-то чуть ли не заискивающе оскалился мне и отсалютовал стаканом сока.

— Просто ради любопытства.

Я обвела зал глазами уже смелее, то и дело натыкаясь на изучающие и вроде как оценивающие взгляды мужиков разных возрастов. И да, смотрели на меня тут по-иному.

— Что скажешь?

— Ничего хорошего, — вернулась я к своим ногтям. — Такое чувство, что они решают какие-то гребаные уравнения, чем-то связанные со мной.

— Верно. Прикидывают, насколько дорого может обходиться обладать такой девушкой, как ты.

— О, мне обрадоваться? Теперь быть благодарной Захару еще и за то, что выгляжу как дорогая шлюшка? — прошипела я, начав злиться.

— Ты не слишком внимательно смотрела, Аяна. Вон там, в центре зала, сидит настоящая профессиональная содержанка, и на нее мужчины тоже смотрят. Но разве точно так же, как на тебя?

Я убеждала себя, что мне плевать, однако не выдержала и решила проверить. Сначала не очень-то и поняла, но вскоре действительно дошло. Девушка там была офигенски яркая, одетая нарочито роскошно, несмотря на середину дня, и довольно громкая, требующая к себе внимания. Цветастая, блестящая, красивая погремушка, ей-богу. И да, мужики тоже ее облизывали глазами. Вот только… хрен знает… На меня они поглядывали, словно считая что-то в себе и для себя, а на нее, как если бы видели четко прописанный ценник.

Обед мы закончили молча, но я была ошарашена, когда вместе со счетом, за наш столик принесли розу на длинной ножке с карточкой с номером телефона и каким-то довольно длинным посланием, мелко написанным от руки, тогда как детка-погремушка получила бутылку шампанского и, еще до того, как мы рассчитались и покинули ресторан, уплыла в сторону отдельных кабинетов с одним из «пиджаков».

На выходе Серафима указала мне на подношение и на ближайшую урну.

— Я бы на твоем месте это себе не оставляла. Не на данный момент уж точно, — заметила она, и я без всяких сожалений выкинула все, зацепив лишь краем взгляда что-то там про «восхищен экзотичной красотой и буду счастлив пригласить».

Ух ты, ерунда, конечно, и вранье, но приятно, между прочим. «Восхищен». Не то, что златоглазый демон этот со своими насмешками и «ты мне принадлежишь».

В квартиру мы поехали не сразу, пришлось еще уйму времени таскаться все на тех же козьих копытах по бутикам, мерять еще одни копыта, новые тряпки, позорное белье. Серафима, однако, смилостивилась и позволила мне выбрать и пару джинсов, удобный спортивный костюм и кроссовки, но, само собой, стоили они черт-те сколько.

Я уже и проголодаться снова успела от этих «хождений по мукам», ноги отваливались, пакетов была куча, но наконец-то Серафиме позвонили и она свернула пытку шоппингом.

Едва войдя в квартиру, куда она со мной подниматься не стала, я поняла, что Захар здесь. Воздух пах им и едва ли не искрил от того, что его присутствие наполняло все вокруг пугающей и одновременно заставляющей сделать мгновенную стойку мою чувственность энергией. И еще пахло едой.

Оставив все пакеты на полу прихожей, я сняла новое пальто, оставшись в том самом липнущем к мигом вспотевшей коже платье, замялась перед зеркалом, пялясь на свои стремительно краснеющие совсем не с холода щеки и расширяющиеся, как у обдолбанной, зрачки. Неделю. Я его не видела неделю. И мое чертово тело буквально ныло кое-где в предчувствии, хотя скорее уж в жадном предвкушении того, что он со мной обязательно сделает. Того, чего мне хотеть не положено, если я еще в своем уме.

— Аяна, ужин остывает!

Блин, ненавижу этот его голос — бархатную плетку, что моментом оголяет нервы. Голос — шелковую удавку, что отнимает воздух, заставляя его хватать рвано и торопливо. Голос — острейшую бритву, что вскрывает меня до самого бешено заколотившегося сердца.

Вдохнув глубоко, как перед погружением на глубину, я выпрямила спину, натянула на лицо маску безразличия и пошагала в комнату, покачивая бедрами, как меня и дрессировала Серафима. Получите, Захар Александрович, то, что заказывали!