Глава двадцать первая

Мне не девятнадцать. Мне гораздо меньше. На год, на два, а может, и на все три. У меня густые, светлые волосы, которые вьются до самой поясницы. Я стою у стены. Рядом за столом сидит Николай Андреевич. Он выглядит бодрее и здоровее, нежели при нашей последней встрече и просит меня подойти к окну. Я не хочу, но подчиняюсь. Я привыкла его слушаться. На улице зима. Белая и пушистая. Снежинки падают с неба и, кружась одна за другой, будто танцуют вальс, а там, внизу, на земле огромными буквами искрится надпись: «Давай мириться». Впереди маячит что-то ещё. Возможно, имя, но я не могу его прочитать. Тяну вперёд шею, но оно ускользает всё дальше. И я просыпаюсь, так и не узнав, что это значит… *** Приоткрыв правый глаз, я увидела Романа. Точнее, его спину. Точнее обнажённую спину. Он сидел на краешке дивана и одевался. Не желая подглядывать, я тут же зажмурилась и, перевернувшись на живот, спрятала лицо в подушку. – Да хватит тебе уже в недотрогу играть, – запричитал мой внутренний голос, и я явственно почуяла в нём интонации, с которыми обычно говорила мама, когда отчитывала меня за тот или иной проступок. – Рано или поздно это всё равно случится. Рано или поздно? Скорее всего, поздно… Вчера исполнилась ровно неделя с тех пор, как Роман перевёз в квартиру Николая Андреевича свои вещи, и каждый из этих семи дней Вера не уставала напоминать мне, какое железобетонное у него терпение. Терпение, которое, по всей вероятности, вчера дало трещину. Всё начиналось как обычно. С поцелуев. Мне нравились его губы. Горячие. Властные. Мягкие. Приятные на вкус. Я давно научилась доверять им и всегда слепо повторяла за ними каждое движение. Повторяла до той минуты, пока Роман не коснулся моей шеи, пока не укусил за мочку уха. Пока не оголил плечо. – Света… Любимая моя. Моя любимая. Сердце пропустило удар, и на мгновение я забыла, как дышать. Роман впервые за два месяца назвал меня любимой. Я словно услышала заветное слово «люблю». Но даже это не придало мне смелости. Я не ощущала ни того самого голода, ни жара в теле, ни приятного покалывания внизу живота, о которых без устали твердила Вера. Ни-че-го. И это вновь навело меня на мысли о какой-то неправильности. Я не оттолкнула его. Не выставила руку вперёд. Но крепко зажмурилась и, отвернув голову, превратила ладонь в кулак. Инстинктивно. И тогда всё закончилось, едва начавшись. Когда я открыла глаза, он уже не целовал меня, а сидел, облокотившись на подушку. Слово «прости» мы сказали хором. А потом на меня лавиной обрушилось чувство вины, и так некстати на ум пришла фраза про крепость. Я была плохой крепостью. Совсем плохой. Крепостью, которая никак не хотела сдаваться. – Прости, – снова произнесла я, чувствуя, как стыд дотла сжигает щёки. – Это я виноват. Напугал тебя тогда. – Просто, наверное, нужно больше времени. Я и сама не понимаю, почему так происходит. Но, если хочешь, уйду в свою комнату. – Останься. – Он прижал меня к себе, и моя голова снова оказалась на его груди. – Я подожду, а ты просто дай знать, когда будешь готова. Не зная, что ответить, я неуверенно кивнула, и тогда он взял меня за руку, и наши пальцы переплелись. – Ты ведь не думаешь, что я брошу тебя после того, как всё случится? ‒ Нет. Конечно нет. Фальшь в моём голосе сквозила за километр, но Роман не произнёс ни слова и минут через пять уснул. Я же ворочалась с боку на бок ещё полночи, а утром разрешила себе встать с кровати только, когда в замке повернулся его ключ. Больше всего я боялась, что он продолжит начатый разговор вечером. *** Сегодня на занятия Вера пришла одной из первых. Она сидела в начале ряда и как будто ждала меня. Как обычно в любимом белом пуловере с длинными рукавами и вырезом на полгруди. «А глаза у неё красные, ‒ подумала я, когда примостила между нами сумку. ‒ Плакала всю ночь или просто не выспалась?» ‒ Я не понравилась родителям Игоря, ‒ будничным тоном произнесла она так, словно это ровным счётом ничего для неё не значило. И даже качнула головой. Три раза, что подтверждало только один факт. Для неё это значило всё. ‒ Почему? Вера пожала плечами. Со вчерашнего дня в мочке её левого уха прибавилось на одну серёжку. Теперь их было ровно четыре. ‒ Его мама преподаёт сольфеджио в музыкальной школе, а папа кандидат каких-то там наук. Технических что ли. Они хотели, чтобы Игорь поступил в консерваторию. ‒ А он? ‒ А он байкер. ‒ Не грусти! ‒ Я потрепала Веру по плечу. ‒ Если первая встреча не удалась, это не значит, что они не примут тебя и потом тоже. Всё равно твой Игорь ‒ молодец! С родителями познакомил, а это уже немало. Вера усмехнулась. ‒ Ему пришлось. Они вернулись раньше времени. Должны были днём, а приехали рано утром и застали нас, как говорится, тёпленькими. Что-то внутри меня оборвалось, и пенал, который я доставала из сумки, с треском выскользнул из рук на пол. А если однажды бабушка вот так же приедет ко мне? Без приглашения да ещё и в воскресенье. И откроет ей Роман. С голым торсом, как он теперь завёл привычку ходить по квартире. Руки задрожали, и я схватилась за телефон, словно тот был самой необходимой вещью на свете, и напечатала бабушке: «На майские праздники я приеду домой». ‒ Им бы понравилась такая, как ты, ‒ продолжила Вера, когда я снова подняла на неё глаза. ‒ Это интересно какая? ‒ Правильная. Которая не пьёт, не курит, не гуляет, а целыми днями только и делает, что учится. От тебя они были бы в восторге. Руку на отсечение дам: мать Романа влюбится в тебя с первого взгляда. «Влюбилась бы, если б я была лет на десять постарше». ‒ Представляешь, она ещё и сказать посмела, что это я его совратила. Словно до меня он был невинный как дитя. Я перевела взгляд на входящую в двери преподавательницу. ‒ Всё обойдётся. Вот увидишь. Через несколько месяцев вы будете вспоминать сегодняшние ночь и утро со смехом. Честно говоря, я не представляла, кого утешаю больше: себя или её. *** Конец апреля выдался тёплым. Несмотря на утренние заморозки, днём солнце пекло немилосердно. Сегодня я даже сняла пальто и повесила его на руку, чтобы окончательно не вспотеть. Природа медленно из грязно-серого окрашивалась в сочно-зелёный. В проталинах, где не было асфальта, уже показалась молодая травка, а все деревья в округе покрылись толстыми клейкими почками. «Старый лист опадает для того, чтобы дать дорогу новому, – произнёс как-то раз Николай Андреевич, и этой весной я на собственном опыте проверила истинность сказанных слов. Несколько берёз возле нашей многоэтажки всю зиму простояли в жёлтой листве и расстались с ней только с приходом апреля. То, что не удалось сделать пронизывающим холодным ветрам, оказалось под силу ласково пригревающему солнцу и естественному ходу времени. Я была уверена, что наш любимый с Романом парк покроется свежей листвой ещё до конца праздников и, рассуждая на эту тему, едва не выпустила её из вида. Стыдно признаться, но после того, как в мою жизнь ворвалась светлая полоса, я вообще на некоторое время забыла о её существовании и недавно, грешным делом, даже подумала, что она умерла. В магазине мы с ней больше не встречались, к мусорке она тоже не спускалась, а с того случая с кражей батончика уже прошло около трёх месяцев. Но она была жива. По-прежнему жива и стояла у дверей проклятой аптеки «Ромашка», прижав к животу большую эмалированную кружку. Я хотела пройти мимо. И даже нарочно отвернула голову вправо. Но хватило меня всего на пару шагов, и, чертыхнувшись, я поднялась по ступенькам в «Ромашку». Она выглядела всё так же. Сиреневый берет, бледное, словно высохшее лицо и жёлтый замызганный плащ. − На что Вы собираете? Её веки были опущены, и разомкнула она их только тогда, когда я потрясла её кружку. − Мотилак. Я знала, что такое «мотилак». Его принимал Николай Андреевич от болей в желудке, которые возникали от приёма других таблеток. И это заставило меня отказаться от дальнейших расспросов. − Три упаковки мотилака, пожалуйста, − произнесла я, подойдя к прилавку, и приложила карту к терминалу. За кассой стояла та самая, теперь уже рыжая аптекарша, но меня это не волновало ни капли. Схватив заветные таблетки, я отдала их женщине в сиреневом берете. Две сунула в карман плаща, третью к мелочи ‒ в кружку. − Возьмите и постарайтесь не болеть. А потом её высохшие крючковатые пальцы сжали мои. Удивительно, но хватка, несмотря на комплекцию, болезни и возраст, у неё была железная. − Бог тебя не забудет, девочка! Вот увидишь! Тебя не забудет… *** На скулах у Романа заиграли желваки. – Что ты сделала? Я рассказала ему о случившемся ещё раз, а в конце добавила, выделяя голосом каждое слово: «Я купила ей три упаковки мотилака». Он потёр глаза и, вытянув губы в узкую полоску, сел на диван. – Мне не жалко этих денег. Это твоя стипендия, и ты можешь тратить её, как считаешь нужным, но, какова вероятность, что она не сдала эти лекарства обратно в аптеку, как только ты завернула за угол. – Она не сдала. – Только потому, что ты видела, как она роется в мусоре, или потому, что ты заплатила за украденный ею батончик? – Зачем ей это делать? – Когда я был лет на пять или шесть старше тебя и уже работал в больнице, ко мне на улице подошёл старик возраста Николая Андреевича и попросил заплатить за его продукты. Я согласился. Купил ему хлеб, консервы, чай, макароны и, кажется, пряники, но, придя домой, обнаружил, что у меня закончился сахар, и потопал обратно. И кого, ты думаешь, я обнаружил в этом магазине. Правильно! Того самого старика. Он сдал всё до последнего пряника и купил две бутылки водки. – Ты сейчас хочешь сказать, что таким, как она, помогать не нужно? – Нет, я говорю о другом. Хочешь – помогай. Хочешь – собирай вещи и отвози их в пункты приёма к Илоне или ещё к кому-нибудь, но не будь такой наивной и безотказной. Однажды эта старуха подойдёт к тебе в магазине и попросит купить соли или хлеба. Ты купишь, а на следующий раз она засунет в твою корзинку сыр и окончательно влезет к тебе на шею. – Хорошо. Я поняла. Я нарочито смотрела куда угодно, только не на Романа. Он впервые разговаривал со мной так – с позиции «я старше, а значит – умнее». Стало неприятно и даже как-то обидно. Словно мне десять, и я заблудилась в трёх соснах. – Ладно. – Я сделала вид, что согласилась, и собралась уйти к себе, но на полпути обернулась. – Забыла сказать. Сегодня вечером я уезжаю в Ч***. На два дня. Взгляд Романа потемнел. Стал растерянным и недовольным. – Ты же не хотела. – Не хотела, но планы поменялись. – И во сколько электричка? – В половине девятого. – То есть через час ты уже уйдёшь? В знак согласия я кивнула. – Ладно. – Роман встал с дивана и, прочистив горло, прошёл в сторону кухни. – Как знаешь. В воздухе повисло напряжение, которое можно было резать ножом. Назревала ссора. Наша самая первая ссора, которая, естественно, случилась на пустом месте. Я надулась, потому что он меня отчитал, он разозлился, потому что на праздники я уезжала в Ч***. Правый глаз зачесался, и я с силой его потёрла. Правый глаз у меня всегда чесался к плохому, а, точнее, к слезам, и я быстро заморгала, пытаясь отсрочить их появление. «В ссоре победителей не бывает, и в ссоре всегда виноваты оба, – рассуждала я, скидывая вещи в сумку и жалея, что вырвавшихся слов было уже не вернуть. – Только бы всё закончилось не этим. Только бы мы не разошлись…» – Давай отвезу. – Роман появился в дверях моей комнаты минут через сорок после своего бегства на кухню. Полностью одетый и с ключами от машины в руках. Его голос прозвучал мягче, заметно мягче, чем тогда, когда мы говорили о женщине в сиреневом берете. – Не надо, – спрятав глаза, отмахнулась я. – Успею на автобусе. – Я тебя отвезу, – с нажимом повторил он, – а то ты опять влипнешь в какую-нибудь историю, а я буду волноваться. Не сдержавшись, я бросила сумку и, уткнувшись ему в плечо, обняла за шею. Ссоры никогда не доставляли мне удовольствия, и я до чёртиков была рада, что Роман нашёл ко мне дорогу так быстро. За два месяца отношений мы ни разу не разошлись во мнениях. Фильмы для вечернего просмотра всегда выбирали вместе и старались прислушиваться друг к другу. В еде Роман был почти так же неприхотлив, как и Николай Андреевич, и, хотя по его лицу я всегда могла понять, нравится ему приготовленное блюдо или нет, вслух мою стряпню он никогда не критиковал. Правда, свою одежду предпочитал бросать на стул, но я быстро свыклась с этим и убирала без лишних слов в шкаф сама. – Ты не сердишься? – Сержусь, но ты же к маме с бабушкой едешь. Значит, соскучилась. – Он взял моё лицо в ладони и запечатлел долгий поцелуй на губах. – Или ты из-за вчерашнего бежишь? – Нет. – Вполне искренне покачала головой я. Рассказать про то, что этой поездкой я пытаюсь усыпить бдительность бабушки, у меня не хватило духу. – Хорошо. Через полчаса мы стояли на перроне под железным навесом, тесно прижавшись друг к другу. К восьми часам вечера погода испортилась, и с неба заморосил мелкий раздражающий дождик. Особого вреда он не приносил и только оставлял на окнах вокзала длинные мокрые полосы. Глядя на них, я устало подумала, что небо сегодня, вероятно, тоже кто-то расстроил. – Позвони, как приедешь. – Я приеду поздно. В начале двенадцатого. – Я тебя дождусь. – Лучше выспись как следует. – Высплюсь завтра. У меня целых два дня выходных. – Два дня выходных?! – Я не узнала свой голос. Теперь понятно, почему Роман разозлился. Два дня выходных, а я уезжаю в Ч***. И домой уже не вернёшься: билет куплен, бабушка предупреждена. Вот ведь чёрт… – Прости. Прости. Прости… – затараторила я, покрываясь румянцем с ног до головы, – Я вернусь второго вечером и… – Третьего утром я выйду на работу, а потом у меня сразу ночное дежурство. – Он улыбнулся и погладил меня по волосам. – Ладно. Главное – девятого и десятого останься в городе. В эти дни я тоже отдыхаю. – Ну тогда выспись и допиши статью. – А ещё мне нужно заглянуть к матери. Она меня уже неделю зовёт. Наверное, нашла новую невесту. Слово «невеста» растворилось в звуках громкоговорителя, объявляющего электричку. Я недовольно поджала губы, с трудом справляясь с новым приступом ревности. – Ладно. – Роман рассмеялся и обнял меня за талию. – Я рассказал ей о нас. То есть о тебе. Сказал, что тебя зовут Света, и что ты младше меня. – Наверное, она думает, что мне тридцать пять. Ну, или на худой конец тридцать. – Не знаю, что она думает, но она довольна, а это уже хорошо. Вспомнив маму Игоря и слова Веры, я разрешила себе мимолётную улыбку. В голове возникло странное чувство дежавю. Словно так уже было. Словно Роман уже провожал меня на электричку и примерно такими же словами рассказывал о своей маме. Погладив его по щеке, я в последний раз на сегодня подставила ему губы для поцелуя. Электричка медленно тормозила напротив нас…