Глава 16

最毒的吻来自爱恨交织之心，最甜的泪流自破碎之魂 "Самый ядовитый поцелуй рождается из сердца, где любовь переплетена с ненавистью, а самые сладкие слёзы текут из разбитой души" Кабинет принца, третий день после униженияОт первого лица принца Лэн Цзюе Три дня. Семьдесят два часа. Четыре тысячи триста двадцать минут с того момента, как в последний раз видел её лицо. Я считал. Каждую проклятую секунду считал. Сижу за столом, уставленным свитками с государственными делами, и пытаюсь сосредоточиться на докладе о налогах с южных провинций. Иероглифы расплываются перед глазами, превращаясь в бессмысленные закорючки. Читаю одну и ту же строку в пятый раз и всё равно не понимаю смысла. Потому что всё, о чём могу думать — это она. Интересно, ела ли она сегодня? Спала ли прошлой ночью? Плакала ли, когда никто не видел? Или просто... существовала, как я существовал двадцать лет — живая оболочка без содержания? Я превратил её в копию себя. Забрал чувства, которые сам же пробудил. Кулак сжимается, сминая край свитка. Шёлк рвётся с тихим треском — звук, похожий на что-то ломающееся внутри меня. За окном гроза. Небо затянуто тяжёлыми тучами цвета старого железа, воздух пропитан электричеством и ожиданием. Деревья гнутся под порывами ветра, срывающего последние лепестки с поздних хризантем. Природа готовится к катаклизму. Словно знает, что происходит в моей душе. Три дня я держался. Не вызывал её. Не искал встречи. Даже намеренно выбирал маршруты по дворцу, где мы не могли столкнуться случайно. Доказывал себе, что могу без неё. Доказывал — и проигрывал с каждым часом. Потому что отсутствие её присутствия хуже любой пытки. Тишина, в которой не звучит её голос, оглушает сильнее грома. Прикосновения других людей — слуг, придворных, даже случайные — теперь кажутся отвратительными. Словно моя кожа принимает только её руки. Зависимость. Проклятая, всепоглощающая зависимость. Но дело не только в физических ощущениях. Нет. Это было бы слишком просто. Дело в том, что мир без неё снова стал серым. Еда безвкусна. Музыка — просто набор звуков. Рассветы и закаты — бессмысленная смена освещения. Даже боль от незаживающей раны притупилась, вернулась к привычной нечувствительности. Я снова мертвец. Красиво одетый, функционирующий, но мёртвый. Стук в дверь разрывает тишину как удар меча. — Войти, — говорю, не отрывая взгляда от размытых иероглифов. Дверь открывается. Входит мой личный страж Чэнь Бо — огромный мужчина с лицом, словно высеченным из камня. — Ваше высочество, — голос низкий, уважительный. — Служанка Ли Яньхуа ждёт снаружи. Вы вызывали её час назад. Я вызывал? Память услужливо подсказывает: да, вызывал. Рано утром, ещё не совсем проснувшись, послал слугу с приказом явиться. Потом пытался отменить приказ, но было поздно — он уже ушёл. Слабость. Даже во сне тянусь к ней. — Пусть войдёт, — слышу свой голос. Чужой, холодный, абсолютно не отражающий бури внутри. Чэнь Бо кивает и исчезает. Секунды тянутся как часы. Поднимаю взгляд на дверь и заставляю лицо стать маской — равнодушной, отстранённой, принцу достойной. Не покажу, как сильно ждал этого момента. Не покажу, что умирал без неё каждую из этих трёх проклятых дней. Она входит. И мир останавливается. На ней то же серое платье служанки, что и три дня назад. Волосы заплетены в простую косу. На шее больше нет цепи — я приказал снять на следующий день, но она об этом не знает, потому что приказ отдал через слугу. Но дело не в одежде и не в причёске. Дело в её глазах. Раньше они были живыми — полными эмоций, гнева, надежды, даже любви. Теперь... теперь в них пустота. Та же самая пустота, что смотрела на меня из зеркала двадцать лет. Я убил свет в её глазах. Боги, что я наделал? — Ваше высочество, — говорит она, и голос ровный, безжизненный. — Вы вызывали. Не вопрос. Утверждение. Она не спрашивает, зачем. Не интересуется. Просто констатирует факт. Как автомат. Как машина. Как я. Встаю из-за стола, обхожу вокруг. Она стоит неподвижно, взгляд направлен в пол. Идеальная служанка. Безликая, покорная, мёртвая. — Смотри на меня, — приказываю. Она поднимает глаза. И я вижу — ничего. Абсолютно ничего. Ни гнева, ни боли, ни даже страха. Просто... пустота. Это хуже, чем если бы ненавидела. Ненависть хотя бы была бы эмоцией. — Зачем вызвали, ваше высочество? — спрашивает механически. Не знаю. Честные боги, не знаю. Хотел увидеть. Убедиться, что жива. Услышать голос. Прикоснуться... Но сказать это не могу. Вместо этого хватаю первый попавшийся предлог: — Винный кувшин. На прошлом приёме ты пролила вино на пол. — Вы сами пнули поднос, — говорит она без упрёка. Просто констатация факта. — Ты смеешь спорить?! — Нет, ваше высочество. Простите. Боже, хватит! Хватит этого бесконечного "ваше высочество"! — Тогда почему сказала? — Вы спросили о пролитом вине. Я объяснила причину. Логично. Разумно. Абсолютно безэмоционально. Я создал идеальную служанку. И разрушил женщину, которую... Которую что? Любил? Слово застревает в горле, режет острее стекла. Любовь. Такое простое слово. Три слога. А значит — всё и ничего одновременно. Могу ли я любить, если двадцать лет не чувствовал? Но если это не любовь, то что заставляет сердце разрываться при виде её пустых глаз? Подхожу ближе. Так близко, что чувствую её запах — жасмин почти выветрился, остался только запах мыла и усталости. Она не отступает. Не вздрагивает. Просто стоит. — Что с тобой? — спрашиваю тихо. — Ничего, ваше высочество. Служу, как положено. — Не об этом спрашиваю. — Тогда не понимаю вопроса. Конечно не понимаешь. Потому что я убил в тебе способность понимать. Рука поднимается сама собой — касаюсь её щеки. Кожа холодная, слишком холодная. Никакой вспышки связи. Никаких эмоций через прикосновение. Словно дотрагиваюсь до статуи. — Ты злишься на меня, — говорю. Не вопрос — констатация. — Нет. — Ненавидишь? — Нет. — Тогда что? Впервые за разговор в её глазах мелькает что-то. Что-то похожее на усталость. Бесконечную, всепоглощающую усталость. — Ничего не чувствую, ваше высочество, — говорит она тихо. — Совсем ничего. Слова падают как камни в пропасть. Ничего не чувствую. Мои слова. Те, что говорил о себе двадцать лет. Теперь она их произносит. — Врёшь, — шепчу. — Зачем мне врать? — Потому что всегда чувствовала слишком много. Не могла просто перестать. — Могла. — Убирает моё лицо от своей щеки спокойным движением. — Когда боль становится невыносимой, тело защищается. Отключает чувства. Вы же знаете этот механизм, ваше высочество. Прожили с ним всю жизнь. Боль становится невыносимой. Я сделал её боль невыносимой. — Яньхуа... — Ли Яньхуа, — поправляет она. — Или просто "служанка". Как вам удобнее. — Не смей, — рычу, хватая её за плечи. — Не смей так говорить! — Как именно? — Смотрит прямо в глаза, и эта пустота в её взгляде ужасает больше любого гнева. — Правду? — Это не правда! — Тогда что? Что я для вас, ваше высочество? Всё. Ты для меня всё. Воздух, которым дышу. Причина, по которой сердце бьётся. Единственное, что делает эту жизнь стоящей. Но вместо этого я молчу. Потому что слова застряли где-то между сердцем и горлом. Потому что сказать их — значит признать окончательную капитуляцию. А я всё ещё борюсь. С кем? С ней? С собой? С судьбой? Не знаю. Она видит моё молчание как ответ. Кивает — чуть заметно, грустно. — Вот видите. Даже вы не знаете. — Пауза. — Могу идти? — НЕТ! Крик срывается раньше, чем осознаю. Руки сжимаются на её плечах крепче — слишком крепко, наверняка останутся синяки. Не важно. Пусть. Хоть какой-то след, что я существую в её жизни. — Зачем держите? — спрашивает она спокойно. — Чтобы снова унизить? Или для другого эксперимента над своими чувствами? — Затыкнись... — Заставьте меня петь грязные песни? Или, может, прикажете лечь прямо здесь, на полу кабинета? — ЗАТКНИСЬ! Тряхаю её. Голова откидывается назад, коса расплетается. Но она не сопротивляется. Не кричит. Просто смотрит с той же пустотой. Словно я держу не живого человека, а куклу. — Почему ты так говоришь? — выдыхаю. — Зачем? — Потому что хочу понять правила, — отвечает ровно. — Три дня назад вы назвали меня инструментом. Рабыней. Ничем. Хорошо. Я приняла. Но тогда объясните — зачем вызывать ничто? Зачем прикасаться к инструменту вне его использования? — Потому что ты не ничто! — Но вы так сказали. При всём дворе. — Я лгал! — Зачем? Вот оно. Вопрос, на который нет хорошего ответа. — Чтобы защитить тебя, — выдавливаю сквозь зубы. Впервые за разговор в её глазах появляется эмоция. Недоверие. Потом — горькая усмешка. — Защитить? Унизив при всех? Заставив носить цепь рабыни? — Да! Потому что если бы дядя узнал, что ты мне важна, он убил бы тебя! — А какая разница? — Голос всё такой же ровный, но теперь в нём слышится что-то острое. — Быть убитой ножом или медленно умирать от унижений? — Это не одно и то же! — Для меня — одно. — Вырывается из моих рук. — Вы отняли у меня единственное, что было ценным. — Что? — не понимаю. — Надежду. — Слово падает как приговор. — Я верила, что под жестокостью есть человек. Что если петь достаточно красиво, любить достаточно сильно, терпеть достаточно долго — вы станете лучше. Но я ошибалась. Нет... — Ты не ошибалась... — Ошибалась. — Отступает на шаг. — Вы не хотите меняться. Хотите оставаться монстром, но иметь рядом кого-то, кто будет смягчать одиночество. Удобно, правда? Иметь игрушку, которая даёт ощущения, но не требует ответственности. — Это неправда! — Тогда докажите. — Как?! — Выбрав. — Она смотрит прямо в глаза, и пустота в её взгляде трескается, показывая боль под ней. — Выберите между тем, чтобы быть жестоким принцем, которого все боятся, и тем, чтобы быть человеком, которого... могут любить. Выбор. Она просит меня выбрать. Но как выбрать, когда каждый вариант кажется потерей? — Я не могу... — Тогда отпустите меня. — Голос ломается — первая трещина в её маске. — Пожалуйста. Если хоть капля того, что чувствовали тогда, в лесу, когда умирали, осталась — отпустите. Отправьте в другое крыло дворца. В другую провинцию. К чертям, в другую страну. Но прекратите это. — Что именно? — Притворяться, что между нами ничего нет, а потом вызывать, чтобы... чтобы что? — Слёзы. Первые слёзы за три дня наконец прорываются. — Я не могу больше. Не могу любить того, кто в один день говорит, что я его причина жить, а в другой — заставляет стоять в цепи перед всем двором! Любить. Она сказала "любить". В настоящем времени. Значит, ещё любит. Несмотря ни на что. Что-то внутри ломается окончательно. Не трещина — взрыв. Плотина, сдерживавшая три дня, рушится, и всё, что я пытался похоронить, выплёскивается наружу. Три шага — и я рядом. Руки хватают её лицо, пальцы зарываются в волосы. — Не могу отпустить, — выдыхаю в её губы. — Пытался. Богами клянусь, пытался. Но не могу. — Тогда что... Целую её. Прерываю слова губами — резко, отчаянно, без всякой нежности. Это не поцелуй любви. Это поцелуй ярости — на неё, на себя, на весь мир, поставивший нас в эту невыносимую ситуацию. И мир взрывается. Вкус. Впервые за жизнь чувствую вкус. Соль её слёз, сладость губ, горечь отчаяния. Всё смешивается в коктейле настолько интенсивном, что кружится голова. Тепло. Её губы горячие, живые, такие отчаянно живые. Жар перетекает из её рта в мой, растекается по телу, поджигает кровь. Мягкость. Они податливые под моим напором — сначала застывшие от шока, потом медленно, неохотно отвечающие. Она отвечает. Боже, она отвечает на поцелуй. Руки сами находят её талию, притягивают ближе. Нужно больше контакта, больше тепла, больше её. Прижимаю к стене — слишком грубо, слышу её вздох. Но не останавливаюсь. Не могу остановиться. Потому что боюсь — если отпущу сейчас, больше никогда не осмелюсь прикоснуться. Её руки поднимаются — сначала лежат на моей груди, словно собираются оттолкнуть. Потом медленно, неуверенно скользят выше, обвивают шею. Принятие. Углубляю поцелуй. Язык требует доступа, и она даёт — с всхлипом, больше похожим на рыдание. Вкус становится острее, эмоции хлещут через нашу связь. Её боль — острая, режущая, безграничная. Её любовь — упрямая, несмотря ни на что, всепоглощающая. Её страх — что я снова оттолкну, снова унижу, снова разобью. И моё... Моё... Отрываюсь, потому что не могу дышать. Но не отпускаю — лбом упираюсь в её лоб, руки сжимают талию так, что она не сможет уйти, даже если захочет. — Ненавижу тебя, — выдыхаю. — Ненавижу за то, что делаешь со мной. — Знаю, — шепчет она, и слёзы текут по щекам, капают на мои руки. — Ненавижу, что не могу без тебя. — Знаю. — Ненавижу, что ты превращаешь меня в слабака! — Знаю... — Тогда почему не уходишь?! — Кричу почти в её лицо. — Почему не ненавидишь меня в ответ?! — Потому что люблю, идиот! — Она тоже кричит, и в её голосе столько боли, что хочется завыть. — Люблю, несмотря на весь этот ад! Несмотря на унижения, жестокость, твою гребаную гордость! — Это глупо... — Знаю! — Это разрушит нас обоих... — ЗНАЮ! Целую снова. Жёстче. Безумнее. Зубы сталкиваются, губы опухают. Она отвечает с той же яростью — кусает мою нижнюю губу до крови, и вкус железа смешивается с солью слёз. Больно. Прекрасно. Ужасно. Необходимо. За окном гроза наконец разражается. Гром сотрясает стены. Молния освещает комнату на мгновение — и в этой вспышке вижу нас: двух сломанных людей, цепляющихся друг за друга в отчаянии. Дождь барабанит по крыше — дикий, безудержный. Как этот поцелуй. Как чувства, которые больше не могу отрицать. Отпускаю её губы, целую мокрые щёки, впитываю слёзы. Она плачет — сильно, навзрыд, как плачут, когда больше нет сил держаться. — Прости, — шепчу между поцелуями. — Прости, прости, прости... — Ненавижу тебя, — всхлипывает она. — Знаю. — Хочу, чтобы ты умер. — Знаю. — Но ещё больше хочу, чтобы остался со мной. — Знаю. — Прижимаю её крепче. — Я тоже. Стоим так, прижатые друг к другу, пока гроза бушует снаружи. Её плач постепенно стихает, превращается в тихие всхлипы. Мои руки поглаживают спину — неловко, потому что никогда не утешал никого. Не умею. Но учусь. Ради неё учусь. — Что теперь? — спрашивает она наконец, голос хриплый от слёз. — Не знаю, — признаюсь честно. — Это не ответ. — Но это правда. — Целую макушку. — Всё, что знаю — без тебя не могу. Пытался. Не получилось. — А дядя? Двор? Опасность? — Найду способ защитить. Но больше не буду отталкивать. — Обещаешь? — Обещаю. — Отстраняюсь, смотрю в глаза. — И если снова попытаюсь из трусости — ударь меня. Сильно. Она почти улыбается — тень улыбки, призрак того, что было раньше. — Это разрешение бить принца? — Это приказ бить идиота, который притворяется принцем. Теперь улыбка шире. Настоящая. Живая. Боги, как я скучал по этой улыбке. — Яньхуа, — зову тихо. Без "Ли". Просто имя. — Ты всё ещё любишь меня? Пауза. Долгая. Мучительная. Потом — вздох. — Да. Не хочу. Но да. — Хорошо. — Почему хорошо? — Потому что я тоже. Слова вырываются сами собой. Не планировал говорить. Не думал, что готов. Но они выходят — неловкие, сырые, но честные. — Тоже что? — спрашивает она тихо, как будто боится услышать ответ. — Люблю. — Говорю в первый раз за жизнь. — Не знаю, правильно ли это. Не знаю, как это работает. Но то, что чувствую... думаю, это называется любовью. Она смотрит на меня так, словно я сказал, что Луна упала с неба. — Ты... ты это серьёзно? — Серьёзнее не бывает. — Но ты же... — Монстр. Я знаю. — Касаюсь её щеки. — Но даже монстры могут... почувствовать что-то. Когда встречают правильного человека. Она снова плачет. Но теперь слёзы другие — не от боли, а от облегчения. — Идиот, — шепчет, обнимая меня. — Гребаный, жестокий, невозможный идиот. — Знаю. — Обещай, что не изменишь мнение завтра. — Обещаю. — Обещай, что будешь бороться за нас. — Обещаю. — Обещай... — Что угодно, — перебиваю. — О чём ни попросишь — обещаю. Только не уходи. Она поднимает лицо, и в глазах снова жизнь. Не полностью — раны слишком свежие. Но искра есть. — Тогда поцелуй меня снова, — говорит. — Но на этот раз нежно. Смеюсь — тихо, неуверенно. Не помню, когда смеялся последний раз. — Не умею нежно. — Научишься. — Встаёт на цыпочки. — У тебя хороший учитель. И целую её снова. Стараюсь быть мягче. Медленнее. Без ярости, только с... чувством. Любовью. Проклятой, невозможной, опасной любовью. Снаружи гроза начинает стихать. Дождь становится тише. Гром отдаляется. Но буря внутри нас только началась. И я не знаю, выживем ли мы. Знаю только, что попытаюсь. Ради неё попытаюсь стать лучше. Или хотя бы стать человеком. ________________________________________最毒的吻来自爱恨交织之心，最甜的泪流自破碎之魂Zuì dú de wěn lái zì ài hèn jiāo zhī zhī xīn, zuì tián de lèi liú zì pò suì zhī hún "Самый ядовитый поцелуй рождается из сердца, где любовь переплетена с ненавистью, а самые сладкие слёзы текут из разбитой души" Китайская философия о парадоксе сильных чувств: В даосской традиции существует концепция "阴阳" (инь-ян) — взаимопроникновения противоположностей. Любовь и ненависть не противоположны — они две стороны одного чувства, называемого "страсть". Безразличие — вот истинная противоположность обоим. Поэтому самый страстный поцелуй рождается не из чистой любви, а из смеси любви и ярости на невозможность быть вместе. А слёзы, пролитые от счастья после боли, слаще любого мёда, потому что в них содержится вся горечь преодолённых страданий. Древние китайские мудрецы говорили: "懂得恨的深度，才能懂得爱的高度" — "Только поняв глубину ненависти, можно понять высоту любви".