Глава 20

父爱如山，可山能压碎；父命如天，可天能窒息 "Отцовская любовь подобна горе, но гора может раздавить; отцовский приказ подобен небу, но небо может задушить" Тронный зал, утро десятого дняЛи Яньхуа Знала, что этот день придёт. С того момента, как Цзюе публично защитил меня, как двор увидел его чувства — знала, что император не оставит это без последствий. Старый лис слишком долго правил, чтобы позволить сыну показывать слабость. Но не думала, что будет так быстро. И так жестоко. Стою на коленях в центре тронного зала, окружённая придворными. Холодный мрамор режет колени сквозь тонкую ткань платья. Голова опущена — так положено человеку, обвинённому в преступлении против императорской семьи. Колдовство. Меня обвиняют в колдовстве. Император сидит на троне — маленькая сгорбленная фигура, укутанная в парчовые одежды. Болезнь съедает его изнутри, превращая в тень человека, каким был когда-то. Но глаза... глаза всё ещё острые, безжалостные, полные яда. Змеиные глаза. По правую руку от него стоит дядя Лэн Сыкун. Лицо выражает озабоченность, но в янтарных глазах торжество. Он добился своего — натравил императора на меня. По левую — Цзюе. Бледный, сжатый как пружина, пальцы сжаты в кулаки так сильно, что костяшки белые. Смотрит на меня с такой мукой, что хочется подбежать, обнять, сказать, что всё будет хорошо. Но не будет. Ничего не будет хорошо. — Ли Яньхуа, — голос императора слаб, но звучит как удар гонга в тишине зала. — Тебя обвиняют в использовании тёмной магии против члена императорской семьи. Что скажешь? Поднимаю голову — осторожно, почтительно. Смотрю не на императора, а чуть в сторону. Прямой взгляд был бы дерзостью. — Ваше величество, я не знаю тёмной магии. Я простая женщина... — ПРОСТАЯ?! — Император кашляет, тело сотрясается. Слуга подбегает с платком — на нём кровь. — Простая женщина не может превратить мёртвого принца в живого! Мёртвый принц. Так он называет своего сына. — Отец, — вмешивается Цзюе, делая шаг вперёд. — Прошу, позволь объяснить... — МОЛЧАТЬ! — Рёв заставляет весь зал замереть. — Не просил твоего мнения, сын! Слово "сын" звучит как оскорбление. — Двадцать лет, — продолжает император, глядя на Цзюе, — ты был идеальным наследником. Жестоким, бесчувственным, сильным. Таким, каким должен быть правитель. А потом... — поворачивается ко мне, — появилась она. — Она не виновата в моих изменениях, — говорит Цзюе твёрдо. — НЕ ВИНОВАТА?! — Кашель снова. Больше крови. — За месяц ты превратился в жалкую пародию на принца! Защищаешь служанку перед двором! Угрожаешь убийством родственникам! Играешь музыку до рассвета вместо изучения государственных дел! Он знает. Боги, он знает о наших ночах в музыкальном павильоне. У него глаза повсюду. — Это называется быть человеком, — отвечает Цзюе спокойно. — Не пародией, а человеком. — Человеком?! — Смеётся, но смех больше похож на хрип умирающего. — Правители не люди! Мы — боги среди смертных! Чувства — роскошь, которую не можем позволить! — Тогда я не хочу быть правителем. Тишина. Абсолютная, оглушающая тишина. Придворные замирают, боясь дышать. Дядя бледнеет, потом краснеет от едва сдерживаемого восторга. Цзюе только что отказался от трона. При свидетелях. Из-за меня. — Что... — император задыхается, — что ты сказал? — Я сказал, — повторяет Цзюе, и голос звенит как меч, — что не хочу быть правителем. Не таким правителем, каким был ты. Не мёртвым внутри монстром, прячущимся за титулом. — ДЕРЗКИЙ ЩЕНОК! — Правду говорящий сын, — поправляет Цзюе. — Ты превратил мать в жертву придворных интриг. Позволил отравить её, потому что было неудобно защищать. Потом винил меня — ребёнка! — в её смерти. — Она была слабой... — Она была человеком! С чувствами, страхами, надеждами! И ты убил её своей холодностью раньше, чем яд успел подействовать! Откровение. Он говорит то, что держал внутри двадцать лет. Император поднимается с трона — медленно, тело дрожит. Но ярость даёт силу. — Ты... обвиняешь меня? В смерти твоей матери? — Обвиняю. — Цзюе не отступает. — И в моей тоже. В смерти того ребёнка, которым был. Ты убил его, создав монстра. — Я создал ПРАВИТЕЛЯ! — Ты создал пустую оболочку! — Цзюе делает шаг вперёд, и в золотых глазах огонь. — Двадцать лет я был мёртв! Видел мир сквозь стекло, не чувствуя ничего! И ты называешь это силой?! — Это и есть сила! Отсутствие слабости! — Нет! — Рука указывает на меня. — Вот сила! Она даёт мне причину жить! Причину быть лучше! Не механическим правителем, а живым человеком, который может привести народ к процветанию! — Она околдовала тебя! — Она спасла меня! Крик эхом разносится по залу. Цзюе дрожит весь, но не от страха — от интенсивности эмоций. — Двадцать лет я был проклят, — говорит он тише, но каждое слово режет. — Не ею. Тобой. Твоим ядом, который назвал воспитанием. Твоей философией, превратившей сына в оружие. А она... она вернула меня к жизни. И если это колдовство, то пусть буду околдован до конца дней! Император смотрит на сына долго. На лице сменяются эмоции — ярость, боль, что-то похожее на сожаление. Потом лицо каменеет. — Хорошо, — говорит он тихо, опасно. — Если так решил. Но тогда выбирай. — Что? — Трон или она. — Указывает на меня костлявым пальцем. — Одно из двух. Не можешь иметь оба. Выбор. Худший выбор, какой может стоять перед человеком. Цзюе смотрит на отца, потом на меня. В глазах вижу всё — любовь, отчаяние, ярость на несправедливость мира. — Не нужно выбирать, — говорю я тихо, поднимаясь с колен. — Ваше величество, разрешите мне уйти добровольно. — Яньхуа, нет! — Цзюе поворачивается ко мне резко. — Я освобождаю принца от супружеских обязательств, — продолжаю, не глядя на него. Если посмотрю, сломаюсь. — Прошу разрешения покинуть дворец и вернуться в дом отца. — ЗАМОЛЧИ! — Цзюе хватает меня за плечи, разворачивает к себе. — Что ты делаешь?! — Спасаю твоё будущее, — шепчу, и слёзы наконец прорываются. — Ты рожден править. Не могу позволить... — Плевать на правление! Без тебя оно не имеет смысла! — Имеет! Народ нуждается в хорошем правителе... — Народ может подождать! — Трясёт меня. — Я не могу потерять тебя! — Трогательно, — голос императора саркастичен. — Но недостаточно. Принцесса Ли, твоё предложение принято. Развод будет оформлен сегодня. — НЕТ! — Цзюе разворачивается к отцу. — Это незаконно! Императорский брак не может быть расторгнут без вины! — Вина есть. — Император кивает дяде. — Зачитай обвинения. Лэн Сыкун разворачивает свиток, начинает читать монотонно: — Ли Яньхуа обвиняется в: использовании запрещённой магии для обольщения принца; отравлении разума наследника; подрыве императорской власти через манипуляции; связи с тёмными силами... — Это ложь! — кричит Цзюе. — Всё это чушь! — Есть свидетели, — продолжает дядя. — Слуги видели, как она пела странные песни на неизвестном языке. Лекарь подтверждает необъяснимое исцеление принца после её прикосновений. Придворные наблюдали неестественные изменения в характере... — Она певица! Конечно поёт! А исцеление — это медицина, не магия! — Магия, прикрывающаяся медициной, — парирует дядя. — Худший вид. Император поднимает руку, призывая к тишине. — Решение принято. Развод оформляется немедленно. Ли Яньхуа покидает дворец до заката. — Если она уходит, — говорит Цзюе твёрдо, — ухожу с ней. — Тогда отрекаешься от титула. — Отрекаюсь. Придворные ахают. Это беспрецедентно — наследник отрекается добровольно ради женщины. — Цзюе, нет! — хватаю его за руку. — Не делай этого! — Уже сделал. — Улыбается грустно. — Сказал же — ты важнее трона. — Но народ... — Найдёт другого правителя. — Оборачивается к императору. — Дядя, наверное, справится. Он так долго мечтал о троне. Лэн Сыкун пытается изобразить смущение, но глаза горят торжеством. — Племянник, не надо опрометчивых решений... — Это не опрометчиво. Это единственно правильно. — Цзюе берёт мою руку, переплетает пальцы. — Мы уходим. Сегодня. И больше не вернёмся. Император смотрит на нас долго. Эмоции боются на лице старика — гнев, сожаление, что-то похожее на зависть. — Дурак, — шепчет он наконец. — Отказываешься от величия ради... любви? — Да. — Цзюе сжимает мою руку. — Потому что величие без любви — это просто позолоченная клетка. А я двадцать лет сидел в клетке. Хватит. — Тогда иди, — говорит император устало. — И не возвращайся. Отрёкшийся принц — мёртв для империи. — Для империи, может быть. — Цзюе кланяется в последний раз. — Но не для себя. Впервые буду живым. Поворачивается, ведёт меня к выходу. Придворные расступаются, словно мы прокажённые. Кто-то шепчет, кто-то осуждающе качает головой. Пусть. Их мнение не имеет значения. У дверей Цзюе останавливается, оборачивается последний раз. — Отец, — говорит он, и в голосе нет гнева, только грусть. — Когда будешь умирать один в холодных покоях, окружённый слугами, которым платят за присутствие — вспомни этот день. Вспомни, что мог иметь сына, который любил бы тебя. Но выбрал трон вместо семьи. — Трон — это семья! — кричит император. — Для правителя! — Нет, — говорит Цзюе мягко. — Трон — это обязанность. Семья — это выбор. И я сделал свой. Мы уходим. Двери тронного зала закрываются за нами с глухим звуком — финальность, от которой сжимается сердце. В коридоре Цзюе останавливается, прислоняется к стене. Дрожит весь. — Боже, — шепчет он. — Что я наделал? — Спас нас обоих, — говорю, обнимая его. — Ты спас нас. — Или погубил? Я принц без княжества. Человек без будущего. Что я могу дать тебе? — Себя. — Целую его нежно. — Только себя. Живого, настоящего, любящего. Это больше любого трона. Он смотрит на меня, и слёзы — первые за разговор — наконец прорываются. — Не жалеешь? — Нет. — Твёрдо, без колебаний. — Ни секунды. — Даже если будем бедными? Безродными? — Даже тогда. — Улыбаюсь сквозь слёзы. — Пока мы вместе. Обнимает меня так крепко, что больно. Но не прошу ослабить. Понимаю — ему нужно держаться. Нужно убедиться, что это реально. — Куда теперь? — спрашиваю я. — Не знаю. — Смеётся, всхлипывая. — Впервые в жизни не знаю, что будет завтра. — Тогда решим вместе. — Вместе. — Повторяет, как обещание. — Да. Вместе. Мы идём по коридору, держась за руки. Слуги смотрят, удивлённые, испуганные. Новость разнесётся по дворцу за час. Принц отрёкся. Ради любви. Безумие или мудрость? Не знаю. Но знаю одно. Смотрю на его профиль — измученный, но освобождённый. Впервые вижу его по-настоящему свободным. Он выбрал. Выбрал меня вместо мира. И это страшно, и прекрасно, и ужасающе, и идеально одновременно. Мы проходим через ворота дворца — те самые, через которые я вошла месяц назад как невеста. Теперь ухожу как... что? Не принцесса. Не жена принца. Просто женщина, любящая мужчину. Просто два человека против мира. За воротами начинается город. Шумный, яркий, живой. Обычные люди занимаются обычными делами — торгуют, смеются, живут. Мы станем частью этого. Обычными. Свободными. Цзюе останавливается, смотрит на дворец за спиной. Последний раз. Прощается с жизнью, которая могла быть. Потом поворачивается ко мне, и на лице улыбка — настоящая, светлая, какой не видела раньше. — Готова к приключению? — Всегда, — отвечаю. — Пока ты рядом. — Тогда пойдём. — Ведёт меня в толпу. — У нас впереди целая жизнь. Настоящая. Наша. И мы идём. В неизвестность, в будущее, в новую жизнь. Без трона. Без богатства. Но вместе. И это единственное, что имеет значение. Эпилог к главе: Мэн-цзы, великий конфуцианский философ, учил: "得道者多助，失道者寡助" — "Тот, кто следует Дао, получает много помощи; тот, кто теряет Дао, остаётся один". Но он не сказал, что иногда нужно потерять всё, чтобы найти истинный Дао. Император думал, что Дао — это власть, контроль, сила. Принц Лэн Цзюе понял другое: Дао — это выбор быть человеком. Даже если этот выбор стоит целого царства. Древние говорили: "宁为玉碎，不为瓦全" — "Лучше разбиться как драгоценный нефрит, чем остаться целой черепицей". Цзюе разбил свою жизнь принца. Но стал цельным человеком. И это — высшая форма победы. Даже если выглядит как поражение. Эпиграф:父爱如山，可山能压碎；父命如天，可天能窒息Fù ài rú shān, kě shān néng yā suì; fù mìng rú tiān, kě tiān néng zhì xī "Отцовская любовь подобна горе, но гора может раздавить; отцовский приказ подобен небу, но небо может задушить" Конфликт отца и сына в китайской традиции: В конфуцианской философии существует концепция "孝" (xiào) — сыновней почтительности, одной из высших добродетелей. Но что происходит, когда отец требует того, что убьёт душу сына? Классический китайский театр полон историй о таких конфликтах. Самая известная — легенда о Лян Шаньбо и Чжу Интай, где родители разлучают влюблённых, приводя к трагедии. В "Троецарствии" есть фраза: "父母之命，媒妁之言" — "приказ родителей, слова свахи" определяли судьбу. Но мудрецы также учили: "大孝终身慕父母" — "истинная почтительность в том, чтобы всю жизнь тосковать по родителям", что означает — истинный сын любит родителя, но не обязан разрушать себя ради его желаний. Менcius учил о "义" (yì) — праведности, которая иногда выше даже сыновней почтительности. Когда отец требует неправедного, сын должен "谏而不从" — "увещевать, но не следовать". Выбор Цзюе между троном и любовью — это выбор между внешней почтительностью и внутренней целостностью. Он выбрал целостность.