Глава 3

Пытаясь понять, что с ним не так, я сфокусировался на лице мужика, и над ним всплыла системка:

Сарман Япаров, 33 года

— Перекур? — спросил я, хотя и так было видно.

Сарман кивнул, но даже не посмотрел. Похоже, мужик он, как и все в бригаде Япара, неразговорчивый и нелюдимый. Но что-то с ним явно было не так, и я просто не смог пройти мимо. Причем вряд ли дело в работе, потому что, привалившись плечом к кирпичной кладке, я заметил, что рабочие все-таки умудрились раскочегарить эту несчастную котельную.

Значит, дело не в работе. Что-то другое его беспокоило. Причем сильно.

— Случилось что, Сарман? — поинтересовался я.

Видимо, то, что я знал имя, его приятно удивило, потому что мужик отнекиваться не стал.

— Да, Сергей Николаевич, — сказал он, продолжая хмуро разглядывать дальние березы, — вопрос один дурацкий есть.

— Так тебе повезло, Сарман! Сегодня я по дурацким вопросам дежурю. Валяй.

— Вы же доктор?

— Вчера еще был им, пока не уволили…

— Сергей Николаевич! — возмутился Сарман. — С этим Ачиковым еще разберутся! Вы и есть доктор, а он хрен с горы!

— Ну ладно, ладно, — улыбнулся я. — Я доктор. Что тебя беспокоит? Поясница?

— Не, — скупо усмехнулся Сарман. — Совсем другое меня беспокоит.

Он шумно и глубоко затянулся, после чего выпустил дым через ноздри. Потом затушил окурок о ботинок и спрятал в спичечный коробок. Видимо, у них в бригаде было не принято мусорить на объекте. Тем более, где растут священные деревья.

Я терпеливо ждал, давая ему время собраться с духом.

— Бывает так, что человек знает, что ему плохо, а все равно к этому тянет? — задал он неожиданный вопрос.

— Бывает, — кивнул я. — Это в общем-то норма, Сарман. Понимаешь, наш мозг, собака такая, привыкает к определенному уровню чего угодно — хоть боли, хоть стресса, хоть кайфа, а когда это пропадает, начинает искать снова.

— А собака-то почему? — усмехнулся он.

— Да он просто привычное ищет, как собака спрятанную кость.

— То есть если у меня на душе болело, значит, мой мозг по боли скучает? — хмыкнул Сарман.

— Получается так, а вместе с ним и ты.

Помолчав, он машинально закурил еще одну сигарету и, выдохнув облачко дыма, сказал:

— Понимаете… я… короче, развелся я три месяца назад.

Вот оно в чем дело. В таких случаях я обычно не спешил со словами, потому что болтовней тут не поможешь, а на мои советы Сарману плевать, ему бы выговориться чужому человеку для начала. Да и фигово звучит «сочувствую», а «бывает» — еще хуже. Так что я просто встал рядом и приготовился слушать.

— Короче, пять лет вместе с Лариской мы прожили, — начал Сарман монотонным, словно неживым, голосом. — Пацан у нас, Колясик, четыре года вот на днях ему только исполнилось. И еще от первого брака у меня есть Русланчик, ему одиннадцать. Ну, начало было хорошее, но потом заметил, что Лариска грызть начала маму мою, да и Русланчика покусывала. Все ей не так было. Я думал, ладно, ничего, стерпится. Хрен там! Начала и меня пилить, и с каждым днем все хуже только становилось.

— Ну, вот так оно и работает, Сарман, — ответил я. — Когда человек чем-то сильно недоволен в жизни, он ищет, на кого излить это свое недовольство. У твоей Ларисы так и произошло. Сначала свекровь, которая не живет рядом, а потому в самый раз. Потом этого стало мало, и она выбрала целью твоего старшего сына. Эта цель была уже ближе, но все равно чужая, а потом, когда и этого мало, остался только ты.

— Вы это откуда знаете?

— Люблю слушать чужие истории. Я же врач. Плюс опыт. Так какой была твоя реакция на Ларискины демарши?

— Э… — поморщившись, протянул он. — Ну, я, короче, когда она орать начинала, сначала пытался чета ответить, но потом тупо забил, потому что ей, походу, нравилось меня драконить, она от этого какое-то удовольствие получала, а я, наоборот, чуть не волком выл, так меня колбасило. Так что научился молчать. Проще было в телефон уйти, видосы позырить или вообще на рыбалку свалить дня на два-три.

— И что, стало проще?

— Нет, — покачал он головой, шумно выдыхая табачный дым. — Хуже только стало.

— Общение — штука подлая, тупиковая. Один молчит, а второй от этого кричит сильнее, потому что пытается расшевелить, задеть и вытащить на разговор. А первый после этого вообще замыкается, и на каждом круге ссоры давление в котле растет, пока клапан не вылетит, а клапаны вылетают по-разному, ты уж поверь, Сарман. У кого-то скандал на всю деревню, только щепки летят, а родня и друзья пытаются помирить, у кого-то инфаркт в сорок два, а кто-то подает на развод. Я видал все три варианта, ни один не советую.

— У нее, короче, был четвертый… — помолчав, глухо проговорил Сарман, после чего ожесточенно загасил бычок и спрятал в тот же коробок. — Какой-то коммерс из Йошкар-Олы при бабле. Цепочку ей золотую купил, гад, айфон новый…

— Как ты узнал? — спросил я, провожая взглядом Элен. Моя пациентка переоделась в итальянский лыжный костюм и бодро пошла лепить кирпичи из снега. Увидев меня, приветливо помахала рукой.

— А обед? — крикнул я. — Элен, я же сказал после обеда и тихого часа!

— Да я просто прикину фронт работ! — отмахнулась та, аж пританцовывая от нетерпения.

— Да понятно, что Лариска отмазалась… — словно ничего этого не видя и не слыша, зло сказал Сарман и выругался. — Типа телефон в кредит взяла, а золотая цепочка вообще от бабушки досталась, только я переписку ее нашел. Она на свой рабочий комп телегу вывела, а когда в ванную ушла, комп остался открытым. Там и прочел… Только знаете что, Сергей Николаич? Думаю, она вообще даже не пряталась особо. Потому что, если не хочешь, чтобы узнали, переписку удаляешь. А она ниче не удаляла.

— Это, кстати… — Я запнулся, решая, стоил ли говорить, но в итоге сказал: — Это даже важнее, чем сама измена, — что не прятала и не удаляла.

— В смысле?

— В том смысле, что одно дело, когда человек оступился, испугался и начал заметать следы, да еще и виноватит себя, пытается хотя бы косвенно извиниться. Другое, когда человеку все равно, узнаешь ты или нет. Тогда проблема уже не в том, что она изменила.

— А в чем?

— В том, что ты прав. Тебя к этому моменту в ее картине мира давно не было.

Сарман вздрогнул, его лицо перекосило, после чего он снова долго молчал. Наконец закурил очередную и с полминуты просто топтал снег сапогом ровно в одном и том же месте, продавив там ямку.

— И что дальше, Сарман? — напомнил я о себе.

— Короче, я когда ее к стенке прижал, призналась спокойно. Как будто больно хотела сделать, не знаю, в общем, ни капли ей стыдно не было. Собрала вещи, забрала Колясика и ушла. Уехала в Йошкар-Олу. Я, дурак, вернуть ее еще пытался, олень, а она мне: «Измени себя, и я вернусь. Добейся меня, если любишь».

Я чуть не заржал, услышав эту фразу, потому что доводилось ее слышать в той или иной интерпретации от множества людей, рассказывавших свои истории разрыва. Но смешок я усилием воли сдержал, просто хмыкнул вслух, а Сарман посмотрел на меня так зло и жалобно, что я извинился, а потом пояснил:

— Видишь ли, Сарман, человек, который предлагает тебе его «добиться», совершенно не ждет, что его добьются. Лариска твоя снова вышла на рынок и сказала тебе такое, чтобы у нее всегда оставался запасной аэродром, чтобы ты стоял в очереди и не сорвался с крючка, пока она сравнивает варианты.

— А как же любовь? — прошептал он.

— Как-как, — проворчал я. — Каком кверху! Нет там у нее никакой любви уже, максимум — привычка к тебе. Да и у тебя тоже, что бы ты там сам себе ни надумал. Это как с твоими сигаретами — бросал когда-нибудь?

— Было дело, не смог.

— Ну, вот тут та же ерунда. В тебе выработалась зависимость. Чтобы с нею покончить, нужно дать себе очиститься.

Ничего не ответив, Сарман топнул по своей ямке еще раз и как-то совсем тоскливо посмотрел в небо.

— Плохо мне без нее, короче, Сергей Ник… — он проглотил ком в горле, — …колаич. И без Колясика плохо.

— Значит, все-таки хочешь ее вернуть? — спросил я. — Или дело в сыне?

— Не знаю, честно не знаю! Головой понимаю, что если один раз обманула, то это точно повторится. Да и в остальном… По сыну — да, скучаю, но тут она не против, чтобы я забирал его к себе на выходные, встречался с ним. Вот отработаем тут у вас в санатории, и рвану к ним. Но вот по Лариске… Доктор, я вот телефон постоянно проверяю, смотрю, звонила или нет, а может, написала что, боюсь пропустить…

— Так в этом никакой загадки. Тело твое за пять лет привыкло, что Лариса рядом, а привычка ведь не разбирается, хорошо было или плохо. Просто помнит все вперемешку: как она смеялась, как сына на руках качала, как утром кофе варила, как спали вы вместе и как ты ее целовал. А мы уж так устроены: чтобы остаться в здравом уме, плохое забываем, а хорошее, наоборот, приукрашиваем. Вот по этой хорошей памяти тело твое и скучает. Умом-то ты знаешь, что была еще и другая половина: хай-вай, скандалы, измены, — но тело эту память вытеснило, потому что так ему проще жить. Вот потому в твоих чувствах такая каша.

— То есть на самом деле я по ней не скучаю? — вроде бы воспрял Сарман.

— Я тебе прямо скажу, мужик. Скучаешь ты по хорошему. Было же и такое? Особенно поначалу? Так вот, это ты по передышкам вашим скучаешь, которые случались между вашими боями, по моментам перемирия на бесконечной войне. Уяснил? А это разные вещи.

Кивнув, тот достал очередную сигарету, посмотрел на нее… и убрал обратно в пачку.

— А Колясик? — спросил он.

— А что Колясик? Он же твой сын! Значит, любит тебя?

— Конечно! — возмутился Сарман.

— Вот. А значит, и ты ему нужен и уходить из его жизни ни в коем случае нельзя… — вспомнив своего Сашку, сказал я. — Но это не значит, что тебе обязательно нужно снова сойтись с Ларисой. Коле, ты уж поверь, на фиг не сдались ваши скандалы. Дети слышат не слова, а ощущают обстановку. Если мама и папа грызутся, а потом дружно мило ему улыбаются, он понимает, что взрослые врут. Если папа живет отдельно, но приезжает по субботам и не придумывает ничего, ребенок учится, что жить можно по-разному и все равно оставаться нормальным человеком. И лучше он тебя будет видеть раз в неделю, но в хорошем настроении, чем каждый день, но озлобившегося и ненавидящего самого дорогого для него человека — маму.

В этот момент на крыльцо вышла тетя Нина, причем к ее ноге словно привязался Альфик, и позвала меня:

— Сергей Николаевич! Обедать!

— Гав-гав! — тявкнул песик. Видимо, в отсутствие Элен Альфик только в тете Нине видел свою защитницу и, в связи с этим, оказывал ей уважение.

— Что? — крикнул я.

— Я щи сварила, только не капустные, а щавелевые. Из сушеного щавеля. Идем обедать!

— Сейчас приду, тетя Нина Илларионовна, — отмахнулся я.

— Да ну тебя! — расстроилась она. — Остынут же щи!

— Гав! — согласился с ней Альфик.

И оба ушли.

Сарман протянул мне руку и сказал:

— Спасибо. Вроде как отпустило даже… — И улыбнулся.

— Да обращайся, если нужно будет поговорить… И да, я тебе сейчас еще одну вещь скажу, — сказал я, хотя собирался уже уходить. — Самое опасное сейчас — это к ней вернуться. Нет, не потому что она тебе изменила или она какая-то плохая. Просто из того, что я услышал, видно, что она не твой человек. А ты не ее. Вот и все. Вы не два сапога пара. Так бывает. Да, над отношениями нужно работать, и это работа серьезная, но иногда смысла в этом просто нет. Это знаешь, вроде как не та отвертка, которая не подходит конкретно к этому винтику. Вот и все.

— А долго это… все… ну, на душе болеть будет? — спросил Сарман.

— Да ничего у тебя уже не болит, просто привычка. Нам потерять привычное страшнее, чем терпеть плохое. Это не слабость, дружище, это у всех так. Физиология.

— Откуда ты это все знаешь, а, доктор? — впервые перешел на ты он.

И тут я понял, что ток-шоу с моим участием он, видимо, не смотрел. Ну да, влияние телевизора в век интернета резко снизилось.

— У меня жена умерла четыре года назад, — подумав, сказал я, не став объяснять детали. — Потерял и ее, и ребенка. А после этого я бухал так, что… В общем, жить не хотел, умирать было лень. А вытащила меня из этого дерьма работа. Когда руки заняты, и мозг занят, страдать времени нет. А там глядишь, и нет никакой тоски уже, утихла, и уже начинаешь посматривать на других девушек. Понял?

— Понял, — широко улыбнулся Сарман и снова крепко пожал мне руку.

Это было все, что он сказал, но эмпатический модуль подтвердил, что он действительно осознал и успокоился, а не просто поддакнул.

Когда я направился в здание, оттуда донесся аппетитный запах щей и еще чего-то вроде жареного лука и чеснока. У меня аж потекли слюни, а в животе оглушительно заурчало.

Но стоило только представить, как я сейчас с аппетитом буду все это уплетать, как зазвонил телефон.

— Здравствуй, Татьяна, — строго сказал я, давая понять, что времени на долгие разговоры у меня нет.

— Да я быстро, Серега! — затарахтела она. Здороваться не стала, недавно только общались про ремонт. — Слушай, у Степки-то чего было, я просто обязана тебе рассказать!

— Ну так рассказывай.

— Прикинь, приносит мне дневник, а там двойка по изо. Я как увидела, типа, Степка, троглодит, ты чем думал, ты почему учительницу не слушаешь! Ну, как всегда, нужно же как-то реагировать, а то это что получается, он двойки носить мне будет, а я его по головке гладить?

— И?

— И он, значит, надулся, свалил к себе в комнату и сидит там сопит. А я стою посреди кухни с этим дневником и вдруг думаю: «Тань, ты вообще нормальная? Это ж рисование! А у тебя сын на самбо ходит, бегло читает, наизусть знает таблицу умножения, а ты из-за какой-то кривой черепашки… они там черепашек рисовали, — пояснила Танюха, — скандал устроила. Ну и дура! Это же двойка по изо, кому оно на фиг сдалось, когда щас все нейросети рисуют! Зато по жизни у Степки — твердая пятерка!» Вот. И типа прям как типа выключатель внутри меня щелкнул, прикинь, Серега!

— Молодец, — вполне искренне похвалил я подругу.

— Правда?

— Конечно, потому что права на сто процентов, — объяснил я. — Не про изо и нейросети, умение рисовать тоже полезно, а в целом. Вообще, вот то, что ты сама поймала себя на перегибе, дорогого стоит. Не каждый так умеет, ты уж поверь.

— Ой, ну спасибо, Сережа, — довольно засопела в трубке Танюха. — О, а я вот еще че хотела рассказать. Помнишь Маринку Гусеву, клиентку мою?

— Смутно, — признался я, потому что Маринок у Танюхи, по моим прикидкам, было уже не меньше четырех. И ни об одной Гусевой я пока не слыхал. Значит, пятая.

— Ну, неважно. Короче, она мне за три уборки не заплатила, прикинь! Это, между прочим, пятнашка. Я к ней в пятницу прихожу, говорю, типа, Маринка, у нас долг накопился. А она мне: «Ой, Танечка, сейчас не могу, муж зарплату задержал, на следующей неделе точно». Я такая: «Так ты это уже два раза говорила». А она: «Ну ты же понимаешь, жизнь такая». И я, дура, ушла. Опять.

— И что ты себе сказала? — спросил я, понимая, что эта история не про Маринку, а про еще одно Танюхино прозрение.

— А знаешь, — мечтательно протянула Танюха, и я прям почувствовал, как она улыбается, — я прям красиво себе все это объяснила. Типа, зато теперь точно знаю, что с ней больше не буду работать. И все. Жизнь научила, опыт, все такое. Отрицательный результат — тоже результат. И всем своим передала, что с Гусевой работать нельзя, обманет.

— Тань, ну а с пятнашкой что?

— Ну… нету. Но зато я…

— Подожди, — остановил я ее, стараясь не дать ей разогнаться. — Со Степкой ты сделала взрослую вещь: остановилась, посмотрела на ситуацию заново, перестала орать из-за ерунды. Тут все правильно. А с Маринкой — ровно наоборот. Тебя кинули на деньги, а ты, вместо того чтобы их вернуть, объяснила себе, что это тебя вселенная воспитала. Что за бред, Татьяна?

— Ну я ж говорю: урок…

— Тань, урок — это когда ты сделала что-то по-другому! — перебив, возразил я. — А когда тебя обокрали, а ты решила, что тебя воспитала вселенная… Ну е-мое, Тань, это, как приглашение кинуть тебя еще раз.

Танюха засопела и рявкнула:

— Да ну тебя! — рыкнула она. — Все ты вечно портишь, Серега! А я тебе еще ремонт делаю!

— Да погоди ты обижаться, — отмахнулся я. — Напиши ей претензию. Просто в телегу или эсэмэской, четко напиши: дата уборки, сумма, срок оплаты. И добавь, что, если не заплатит до конца недели, напишешь плохой отзыв в ваш чат клинеров.

— Ладно, так и сделаю, — сказала Танюха и попрощалась. — Ладно, пока, а то мне Степку еще кормить.

Я сунул телефон в карман, размышляя.

Только что я объяснял Сарману, что мы так ценим стабильность, что готовы терпеть плохое, лишь бы не вляпаться в неизвестное. И Сарман, кажется, что-то из этого услышал.

А следом позвонила Танюха и, по сути, рассказала то же самое, только в других декорациях. Со Степкой у нее случилась нормальная рабочая переоценка ситуации — остановилась, перестала орать, посмотрела на происходящее по-новому. А вот с Маринкой — кривая, но красивая обертка вместо действия. Жизнь научила, вселенная преподала урок, ценный опыт и прочая ерундистика. А денег как не было, так и нет. Но я ей вроде бы помог с этим разобраться.

Но вот что у меня самого с этим?

Я немного опечаленно вздохнул, потому что санаторий, аспирантура и помощь близким — это, конечно, здорово, но я ни на шаг не сдвинулся в понимании того, зачем все это.

Система, мое перерождение, вселенское инфополе… В чем смысл?

Но потом мой нос и проголодавшееся брюхо снова учуяли сногсшибательный аромат щей и чего-то жареного, и я сделал переоценку: может, как раз-таки в этом и есть смысл? Просто жить и любить жизнь?