Глава 3

Закончив с десертом, Караяннис стремительно покинул ресторан.

Следом и я вышел на улицу в полной задумчивости. И вот как мне сейчас быть?

С одной стороны, хорошо бы все-таки сходить с Лехой и Елисеем на пьянку — я ведь пообещал, но дело даже не в этом. Это хороший способ пропитаться слухами, выяснить, что там да как у Лысоткина.

А, с другой стороны, надо бы позвонить Сашке и рассказать о встрече с Караяннисом. Сын, узнав о моих планах, обязательно захочет присоединиться, уж я-то его знаю. Это он при встрече сверкал глазами и рычал, но я видел его насквозь — и потому что сын, и благодаря эмпатическому модулю.

Кроме того, нужно встретиться с Ириной, причем, как бы мое сердце тому ни противилось, сделать это сегодня же, потому что завтра по требованию Караянниса я должен рассказать все, что знаю, его помощникам. И, в-четвертых, нужно у нее выведать все подробности. И пусть Белла уж простит, что в один день эти встречи.

Но самое главное — это то, что я должен сейчас сидеть и писать доклад для Терновского. Это вообще безотлагательно, если я хочу зацепиться за шанс выступить на конференции.

Поежившись от зимнего холода, я зевнул: после сытного ужина предыдущая бессонная ночь с Анечкой навалилась на меня такой тяжестью, что захотелось лечь прямо здесь, где я стою на тротуаре, и сладко уснуть. Причем желание это было непреодолимой силы. Что же делать? Что из этого всего выбрать? Честно говоря, мой организм требовал только сна, но слишком многое от меня зависело, и нужно было как-то разрулить ситуацию.

Я немного подумал и затем решительно набрал Марусю. В общем, пошел вообще другим путем.

— Маруся, привет, — сказал я.

— Привет, — улыбнулась она. Я почувствовал это по ее изменившемуся, потеплевшему голосу. — Недавно же виделись, Сережа.

— Да, — ответил я. — Слушай, я только что встречался с адвокатом.

— Рассказывай, — потребовала она, и голос ее моментально стал крайне серьезным.

— Ты ведь помнишь, Сашка говорил, чтобы я сперва ему позвонил, но я решил тебе. Потому что хочу сразу два вопроса решить.

— Давай рассказывай! — насторожилась Маруся.

— Завтра я еду к нему в офис и расскажу некоторые нюансы его людям, чтобы они все выяснили по завещанию. А вот нам с тобой надо срочно переоформить патент по научным результатам работы твоего отца на тебя или на нас двоих, потому что его бывшие оппоненты Лысоткин и Михайленко подали от себя это все дело, — затараторил я. — Ты понимаешь?

— Вот же твари! — ругнулась сквозь зубы Маруся. — И что делать, Сережа?

— Погоди, я еще не закончил. Хуже всего, что на меня это все навалилось одновременно, а я обещал Терновскому, что завтра утром покажу ему свою презентацию и доклад на конференцию.

— И что? — насторожилась она.

— А то, что я решил по совету адвоката встретиться с Ириной сегодня. Он прямо настаивал, понимаешь? Может, что-то получится выяснить. Поэтому стопроцентно нормально сесть и написать доклад я не смогу.

— Конечно, не сможешь, — кивнула она. — Ты и за два дня не сможешь. Чай не академик.

Я сдержал нервный смешок.

— За один напишу, — не согласился я. — Материал есть, там только упорядочить и оформить требуется. Но мне надо садиться и спокойно писать. А не бежать на встречу с Ириной.

— И что же делать? — растерянно сказала Маруся.

— Что делать? — переспросил я и сделал паузу, давая возможность Марусе самой ответить на этот вопрос.

— То есть ты хочешь, чтобы я сказала Терновскому, что ты доклад сдашь послезавтра? — догадалась она.

Маруся у меня всегда была умничкой.

— Именно так, — согласился я. — Ну… почти. Скажи, что если успею, то завтра, как договаривались, но если вдруг что… В общем, тогда послезавтра.

Она немного подумала и медленно произнесла:

— Сережа, я не против. Но как я ему это все обосную?

— Так и обоснуй, — сказал я. — Скажи, что я должен встретиться с Ириной — это раз. И что завтра встречаюсь с адвокатом по поводу наследства академика Епиходова — это два.

— Хорошо, — покорно сказала она, но все же спросила: — А если он спросит, почему именно ты?

— Потому что ты меня попросила, — выкрутился я, а сам подумал, что уже так заврался перед детьми, что, наверное, постоянно путаюсь в показаниях. — Потому что сама не хочешь в это влезать, а уж тем более сталкиваться с Ириной, а меня она знает по работе с твоим отцом. Вот.

— А патент?

— А про патент ему ничего пока не говори, — попросил я.

— Почему это? Вообще-то мы друг другу все доверяем.

— Ну, подожди, Маруся, ты еще за него замуж даже не вышла. Мой тебе совет… В общем, дело не в том, чтобы ты ему не доверяла. Просто вопрос щекотливый с этими тварями Лысоткиным и Михайленко, а Борька… ой, Борис Альбертович… Он же эмоциональный, сама знаешь. Возьмет, пойдет к тому же толстяку Михайленко, за грудки потаскает и отлупит. И после этого все рухнет. Понимаешь?

— Да, ты прав, Борька может, — после недолгого молчания задумчиво сказала Маруся, а затем решительно добавила: — Хорошо, я скажу Борьке, что ты доклад сдашь послезавтра. И ничего пока не буду говорить про патент. Пока не буду говорить. — Слово «пока» она подчеркнула интонацией.

— Отлично! — обрадовался я. — Только ты мне потом сообщение пришли, чтобы я понимал, согласился он или что.

— Хорошо, — сказала Маруся и отключилась.

Спрятав телефон в карман, я постоял немного, запрокинув голову. С неба повалил крупный, мокрый снег. Снежинки липли к лицу, таяли на щеках, и это было даже приятно после натопленного ресторана. Мимо шли люди, все куда-то торопились — еще бы, в Москве в разгаре рабочая неделя, у всех дела, у всех жизнь. По проезжей части тащился поток машин, тормозные огни мерцали красным сквозь снежную пелену, и все это: фонари, рекламные вывески, фары встречки — превращало обычную московскую улицу в размытую акварель. Где-то визгнул клаксон, кто-то длинно выругался, таксист повернул не туда. После Морков контраст был разительным.

А я подумал, набрался духу и набрал Ирину.

— Сергей, — ответила она мне, моментально подключив мягкий, обволакивающий тон.

— Здравствуйте, Ирина, — ответил я и сразу взял быка за рога. — Как насчет нашей договоренности? Итальянский ресторан, или куда вы еще хотели?

— Мы же договорились на ты, — сказала она и добавила так, словно делала мне огромнейшее одолжение: — Ну хорошо, пусть будет итальянский.

Я знал за ней эту привычку, поэтому никак не отреагировал. К тому же был сыт и встречаться с ней собирался не по доброй воле, так что плевать мне было, итальянский ресторан или вьетнамский. Главное, вытащить из нее информацию.

— Диктуй адрес, — бросил я. — Я выезжаю.

Ирина продиктовала, и, взяв такси, я рванул на место.

По дороге я думал. О Сашке с Марусей, о себе — о том, как угодил в эту паутину. Михайленко, мой многолетний соратник, и Ирина, моя собственная жена, сплели ее терпеливо, как два паука, а я сидел в центре, словно глупая муха, и ничего дальше своего носа не видел.

И ведь самое обидное — никто не предупредил. Ни один человек. Дети к тому моменту отдалились, и моя вина в этом немалая. Друзья… а были ли друзья? Кто-то, наверное, заметил, но промолчал. Кто-то не обратил внимания. Кто-то решил, что это не его дело. Получается, что при всей моей тогдашней славе, деньгах, должностях и регалиях я был абсолютно один. Один посреди огромной толпы. И когда мне нужно было не бог весть что, не помощь даже, не деньги, а одно лишь правильное слово, которое протрезвило бы меня и не дало влипнуть как мухе, рядом не оказалось никого.

И вот сейчас, в такси, глядя в заснеженное московское окно, я вдруг осознал: моя новая жизнь в теле Сереги начинает повторять ту же схему. Вокруг меня опять крутится куча народу. Благодарные пациенты, соседи, родственники, коллеги — те, кому я помог, кому вправил кости или жизнь. Но протянут ли они руку, когда мне самому станет худо? Или снова окажется, что толпа — это не опора, а декорация?

Впрочем, что я мог с этим сделать? Я не умел иначе. Если видел, что кому-то плохо, что человек не замечает собственных ошибок — лез помогать. Борька Терновский когда-то в шутку окрестил меня: «догнать и причинить добро». Точнее не скажешь. Я был таким, таким и остался, и переделывать себя в шестьдесят восемь — точнее, в тридцать шесть — уже поздно.

Жаль только, что из настоящих друзей не осталось никого.

Хотя нет — не совсем никого. Подумав о друзьях, я вдруг вспомнил Алену Петровну. Вдова Вадима, моего однокашника по курсам повышения квалификации. Через Вадима мы и познакомились семьями: Белла с Аленой неплохо ладили, мы ходили друг к другу в гости, не так тесно, как с Надеждой, но достаточно, чтобы я помнил ее смех и пироги с вишней. Потом Вадим умер, я закрутился, и Алена просто выпала из моей жизни. Стерлась, как номер телефона из старой записной книжки. Сейчас ей, если не ошибаюсь, лет семьдесят, и кажется, она осталась совершенно одна. Был ли у них ребенок? Не помню. Стыдно, что не помню.

Надо ее найти. Не знаю, что я ей наплету — не придешь же и не скажешь: «Здравствуйте, я ваш покойный друг в новом теле», — но хочется убедиться, что она в порядке. Друзей забывать нельзя, а я забыл — и, может, именно поэтому в решающий момент рядом со мной было пусто. Карма, она ведь такая штука: забудешь ты — забудут тебя.

Я мысленно поставил себе галочку: не сегодня, но пока в Москве и не откладывая.

К ресторану я подъехал, немного подремав по дороге. Сон урывками совершенно не освежил — наоборот, стало еще хуже, веки налились свинцом, и все тело сделалось тяжелым и ватным. Разделся, сразу пошел в мужской туалет. Плеснул холодной воды в лицо, растер уши, покачался на носочках. Плеснул еще. Немного пришел в себя и вышел в зал.

Играла негромкая музыка: фортепиано и саксофон, причем саксофонист выводил такие протяжные, душераздирающие рулады, что меня снова начало клонить в сон. Подошел официант, я сказал, что столик заказан, и он проводил меня на место. Ирины еще не было.

Я сел, попросил меню, равнодушно пролистал его — обычный итальянский ресторан с обычными ценами и обычной пастой. Есть не хотелось, обойдусь салатом. Главное — разговор.

Ирина опоздала почти на сорок минут, но я был к этому готов, решив для себя: просижу хоть час, хоть два, но звонить и спрашивать «ты где» принципиально не буду. Ирина все так вывернет, так завиноватит, что лучше не связываться.

Правда, чуть не уснул — пришлось периодически вертеть шеей и тереть глаза.

И вот наконец она впорхнула в зал, вся такая расчудесная, в темно-синем с пурпурным бархатном платье цвета раздавленной черники. Тонкая, изящная, волосы собраны в причудливую высокую прическу, глаза накрашены так, как я любил в прошлой жизни — дымчатые, глубокие, с поволокой.

— Привет, — застенчиво улыбнулась мне Ирина и уселась за столик. — Заждался?

Я пожал плечами и сказал:

— Красивая девушка всегда имеет право немножечко задержаться.

— Да ты скажешь тоже, девушка, — засмеялась Ирина, но смех вышел деланый, и она сама это поняла — оборвала на полуслове.

— Заказывай, — предложил я, кивнул официанту.

— Закажу. Какое вино мы будем пить?

— Я не буду, — отказался я. — Мне еще доклад готовить для аспирантуры.

— Фу, какой ты правильный! — Ирина надула губки. — Такой молодой, а уже такой правильный. Сухарь!

Я обреченно развел руками — что поделать. А вслух, когда официант отошел с заказом, задал вопрос:

— Так о чем ты поговорить хотела?

Я думал, что она сейчас начнет расхваливать Серегу, возможно, даже клеиться, выпытывать, но Ирина бахнула в лоб:

— О деньгах, конечно же. — Она жадно облизнула остреньким язычком губы и выпалила: — Где деньги, Сережа?!

Я удивленно посмотрел на нее — какие деньги?

— Деньги за грант! — произнесла она с таким напором, что милая улыбка на ее губах с ним совершенно не вязалась. Но Ирина была сейчас настолько озабочена финансовым вопросом, что не обратила внимания, как выпала из образа.

— А! — сделал вид, что вспомнил я. — А денег нет. Не-ту, как говорят у нас в Морках.

— Как нету? — Ирина уставилась на меня нехорошим взглядом. — Ты же сказал, что деньги скоро будут.

— Сказал, — подтвердил я.

— Так где деньги? Ты обманул меня!

— Ничего подобного! — Я возмущенно покачал головой. — Деньги есть, но их как бы нет.

— Почему?

— Так санкции же, — сокрушенно вздохнул я и пояснил: — Грант международный, деньги в долларах. Они нам перечислены, но зависли в одном из банков-посредников. Сбербанк блокирует.

Ирина пару минут переваривала услышанное, потом отмерла и спросила обиженным тоном, словно маленькая девочка, у которой отобрали конфетку:

— И что теперь делать?

— Только ждать, — вздохнул я. — Тут теперь все зависит от недружественных стран.

— Вот ведь гадство! — сквозь зубы выругалась Ирина, а затем зыркнула на меня с небольшой надеждой. — А если рвануть в какую-то Турцию или Сербию и открыть там валютный счет? Или, может, даже в Казахстан?

Я вздрогнул:

— В Казахстан точно не надо. Да и никуда не надо, не выйдет. При оформлении гранта мы указали свои русские счета. После поступления заявки в комиссию и одобрения, ничего уже менять нельзя. Помните, мы тогда еле-еле успели сменить реквизиты Сергея Николаевича на ваши?

Ирина кивнула и сказала:

— Тогда держи меня в курсе, Сережа. — Затем маняще улыбнулась и попросила: — Пожалуйста.

— Конечно, вы даже не сомневайтесь, Ирина Павловна, — сказал я и умолк, так как подошел официант и принес заказ.

Когда он ушел, Ирина спросила:

— Сережа, а ты давно был знаком с Сергеем Николаевичем?

Чего-то подобного я и ожидал, поэтому скормил ей заранее подготовленную гипотезу о том, как я два года назад докладывал в Самаре на конференции, как меня услышал академик Епиходов и очень удивился, что мы аж тройные тезки. И как мы побеседовали в кулуарах института, и он взялся руководить мной при написании статьи. Потому что сам я немного увлекся и сделал две небольшие ошибки в статистической обработке, из-за которых у меня баланс и не сходился. Академик Епиходов помог мне найти их и исправить. А дальше мы уже начали с ним работать плотно.

— Но он о тебе никогда не рассказывал, — вкрадчиво продолжила допрос Ирина.

Я обиженно дернул плечом — откуда мне знать.

— А какие документы тебе передавал Сергей Николаевич? — брякнула Ирина, и я аж завис.

Видимо, прочитав у меня на лице изумление, Ирина торопливо пояснила:

— Понимаешь, Сергей Николаевич был воистину великим человеком. И я, как его вдова, хочу увековечить его имя для потомков и сделать дома небольшой музей. Поэтому собираю все, что осталось от него.

Я чуть минералкой не поперхнулся. Вот же жаба! Так хочет увековечить материалы обо мне, бедняжка, что даже не похоронила и не оставила могилки, куда бы мои дети и ученики могли прийти и оплакать.

А вслух ответил:

— Одну книгу я взял тогда, когда мы с вами встречались. По нейрохирургии. Еще два раза он давал информацию на листах А-4.

— Что за информация? — моментально подобралась Ирина.

— Там данные из полевых дневников, — сказал я нарочито безразличным тоном.

— Я хочу их увидеть!

— Да там просто столбики цифр, ничего интересного, — продолжил забрасывать удочку я.

И Ирина попалась окончательно:

— Я же тебе говорю, для музея надо. Все, чего касалась рука Сергея Николаевича, должно быть собрано в одном месте. Пока еще оно не утерялось…

— Так там просто на принтере распечатка и все, — прикинулся дурачком я. — Эти цифры интересны только узким специалистам. Сергей Николаевич дал мне эту выборку, чтобы я ее статистически обработал. Мы потом планировали публиковаться…

— Все равно принеси мне! — сказала Ирина резко, слишком резко, но потом попыталась смягчить улыбкой. — А себе можешь сделать копию. Понимаешь, Сережа, я очень хочу, чтобы в музее были и такие экспонаты, причем оригиналы.

— Ну хорошо, — сказал я и в душе злорадно усмехнулся.

— Когда принесешь? — не унималась Ирина.

— Эти листы у меня дома, в Казани. В следующий раз приеду и привезу.

— А когда ты приедешь?

Я неопределенно качнул головой:

— Когда вызовут.

И Ирина буркнула:

— Сама узнаю. — Затем она посмотрела на меня томным взглядом и спросила: — А почему ты пошел в аспирантуру именно к Терновскому?

— Он сам меня пригласил, — ответил я. — Узнал, что я последний ученик Епиходова и поэтому взял меня. Он же тоже его ученик. Борис Альбертович считает, что раз мы представляем одну научную школу, нам нужно держаться вместе.

— Послушай, Сережа. — Ирина перешла на нежный обволакивающий тон. — Я тебе сейчас кое-что расскажу, а ты уж, пожалуйста, оставь все это между нами.

— Конечно, — кивнул я.

— Терновский хоть и был учеником Сережи… моего Сережи… но он полный бездарь. Сережа тянул его по доброте душевной. Да он много кого тянул… Так что никакой настоящей науки у тебя с ним не выйдет.

Я изобразил, что закручинился. А Ирина начала утешать:

— Но ты не расстраивайся, у вас в институте есть очень хороший и перспективный ученый. Когда ты привезешь мне эти документы, я попытаюсь сделать тебе протекцию, чтобы ты перешел к нему.

— А кто он? — спросил я.

— Потом, Сережа, все потом. — Она улыбнулась, а потом неожиданно выдала: — Гадкий утеночек-свистунишка какой…

Я вздрогнул. Кровь бросилась в лицо, и я чуть не опрокинул бокал с минералкой — едва успел перехватить. Гадкий утеночек-свистунишка. Так она называла меня, когда я засыпал перед телевизором с раскрытым ртом. Это было наше и только наше. Домашнее и дурацкое, странное и нежное прозвище. И вот сейчас она произнесла это, глядя на почти незнакомца, и в ее глазах мелькнуло что-то хищное, настороженное.

Проверка? Или случайность? Нет, у Ирины случайностей не бывает, и модуль подтвердил, что она вся в нетерпении от того, что я отвечу. Да не, бред, как она может подозревать, что я-Серега и есть ее бывший муж? Бред, бред.

Но пауза затягивалась. Я чувствовал на себе ее цепкий, немигающий взгляд и нарастающее раздражение. Надо было что-то сказать, и немедленно.

Я не придумал ничего лучшего, чем прикинуться, что не понял ее юмора, и выдать гнусавым голосом Пивасика:

— Какой еще павлин-мавлин, не видишь, мы кюшаемь!

И развел руками — мол, простите, что не понял, ежели чего.

Ирина делано посмеялась, но, судя по модулю, успокоилась. И явно запомнила.

— Долить тебе вина? — спросил я.

Она рассеянно кивнула, а потом вдруг сказала:

— А мне утром звонил Лысоткин. Знаешь такого?

Теперь уже кивнул я.

— Сегодня познакомился.

— Так вот, Казимир Сигизмундович спрашивал про тебя. Почему-то его заинтересовал аспирант по фамилии Епиходов.

— Меня все из-за этой фамилии спрашивают, — улыбнулся я, но внутри явно похолодело.

После истории с Лысоткиным повисла неуютная пауза, и я решил перехватить инициативу — перевести разговор на что-нибудь безобидное, пока Ирина не задала очередной вопрос, к которому я не готов.

— А ты часто в этом ресторане бываешь? — спросил я, оглядывая зал. — Тут уютно.

— Да, раньше часто ходила, — ответила Ирина, пригубив вино. — С подругами. Мужчины в рестораны не водят, они водят в «Шоколадницу».

— Какой кошмар, — посочувствовал я.

— Ты себе не представляешь, — закатив глаза, рассмеялась она. — Один кавалер пригласил меня на романтический ужин, а потом достал купон на скидку. Купон, Сережа!

Я фыркнул, и Ирина тоже рассмеялась — на этот раз, кажется, искренне.

— А ты, значит, из Казани? — спросила она, наматывая пасту на вилку. — Расскажи что-нибудь про себя. Я же про тебя совсем ничего не знаю.

— Да нечего особо рассказывать, — пожал плечами я. — Казанский хирург, аспирант, живу скучно.

— Не прибедняйся. — Она погрозила мне вилкой. — Хирург, аспирант в Москве, еще и однофамилец знаменитого академика. Это, знаешь, как минимум интригующе. Женат?

— Вдовец.

Лицо Ирины на мгновение изменилось — промелькнуло что-то похожее на настоящее сочувствие, но длилось это ровно секунду.

— Бедный мальчик, — сказала она и дотронулась до моей руки кончиками пальцев. — В таком возрасте — и уже вдовец. А дети есть?

— Нет, — ответил я коротко, давая понять, что тема закрыта.

Ирина кивнула и, к ее чести, не стала давить. Вместо этого откинулась на спинку стула и посмотрела на меня изучающим взглядом:

— Знаешь, что мне в тебе нравится, Сережа?

— Что я не достаю купоны на скидку?

— Нет. — Она улыбнулась. — То, что ты не пытаешься произвести впечатление. Все мужчины, когда сидят напротив женщины, начинают раздуваться, как индюки. А ты сидишь спокойно, как будто тебе все равно.

— Мне не все равно, — возразил я и по-настоящему, прикрыв рот, зевнул. — Просто я очень устал. Рейс был самый ранний.

Ирина рассмеялась и подлила себе вина.

— Это даже лучше. Честный мужчина — это такая редкость, что хочется сдать его в музей.

Опять музей. Зациклилась она на этих музеях. Я мысленно усмехнулся.

— Если в тот же музей с документами Сергея Николаевича… — сказал я с невинным видом, подразумевая ее квартиру, — то я с радостью.

Ирина на секунду замерла, потом рассмеялась — чуть громче, чем следовало.

— Ты, оказывается, еще и нахал с юмором. Интересное сочетание.

Мы еще немного поговорили ни о чем. Ирина рассказала, что не любит зиму, что собирается в Черногорию, что хочет собаку, но никак не определится с породой. Я слушал вполуха, кивал, вставлял что-нибудь незначительное и наблюдал за ней. Вот она смеется, поправляет прическу, трогает мочку уха — это у нее привычка, когда нервничает, я помню. Выглядит расслабленной, но взгляд внимательный. Ведет беседу, как шахматную партию: каждый ход — разведка, каждое вроде бы невинное слово — прощупывает мою реакцию.

А я делал вид, что не замечаю, и старательно играл роль простоватого провинциального хирурга, которого легко обаять бархатным платьем и дымчатыми глазами.

Когда вечер подошел к концу, и я вызвал Ирине такси, она обернулась, поцеловала меня в щеку и шепнула на прощание, отчего у меня аж мурашки пошли по спине:

— Ты очень интересный мальчик, Сережа. Очень. Я уже жду не дождусь нашей следующей встречи…