Глава 5

В такси Леха сел впереди и сразу завел с водителем обстоятельный разговор про то, чего нам всем ждать от 2026 года, до которого оставалось всего ничего.

— Я вам так скажу, — рассудительно ответил водитель, не отрывая глаз от дороги. — Ничего хорошего ждать не надо. Тогда, если повезет, приятно удивитесь.

Леха счел это отличной жизненной философией и принялся развивать тему, а мы втроем устроились сзади, и Сашка оказался у окна. Он молча смотрел на проплывающие мимо московские улицы, и я тоже смотрел. По Маросейке я ходил сотни раз и сейчас узнавал каждый поворот.

В груди защемило от ностальгии по молодости и по прошлой жизни, но я отмел печаль. Не каждому дано начать жить заново, да еще и провести такой вечер с сыном!

Как я и ожидал, вкусы Лехи были непритязательны — караоке-бар оказался на втором этаже над шаурмичной. Мы поднялись по узкой лестнице и попали в длинный зал с низким потолком, где на маленькой сцене мигали цветные прожекторы, а из колонок долбил такой бас, что пол аж вибрировал под ногами. За столиками сидели три или четыре компании, и ближайшая к сцене девушка в блестящем платье как раз допевала что-то попсовое, запрокидывая голову на финальной ноте.

Леха даже не стал садиться.

— Бронирую микрофон! — крикнул он и полез к стойке с каталогом песен.

Мы заняли столик у стены, и я заказал себе минералку, потому что водка в пабе уже дала о себе знать и мне хватило ума притормозить. Сашка попросил виски, а Елисей колу… с виски. Или наоборот.

— За баб! — торжественно провозгласил Леха, когда нам все принесли. — За прекрасных, невыносимых, непостижимых женщин, которые нас бросают, мучают, не перезванивают и пишут «ок» вместо нормального ответа! За то, что они существуют! Потому что без них мы бы сидели дома в трусах, играли в танки и думали, что жизнь удалась. А с ними мы сидим здесь, пьем, страдаем и точно знаем, что жизнь — сложная штука. За сложную штуку!

Мы чокнулись. Сашка покачал головой, но выпил.

— Ты так говоришь, будто тебе как минимум сорок и три развода за спиной, — сказал он.

— Один разрыв, — поправил Леха, загибая палец. — Но зато капец качественный.

— Разрывы не считаются, — отрезал Сашка категорическим тоном. — Вот когда ты пятнадцать лет с одной женщиной, и она каждый день находит новый способ быть правой, а ты каждый день находишь новый способ с этим жить — тогда поговорим.

Я улыбнулся, потому что по одной этой фразе можно было составить полный портрет Сашкиной жены. Элишка — чешка, они познакомились в Москве, а вскоре переехали в Прагу, так как у сына там получилось запустить совместное предприятие, и с тех пор Сашка рассказывал про нее мало, но с таким выражением лица, что все становилось понятно без подробностей. Особенно учитывая, что дедом я так и не стал.

А Елисей повертел стакан в пальцах и едко проворчал:

— А если еще ни разу не было? Ни браков, ни разводов, ни разрывов?

— Значит, впереди самое страшное и самое лучшее одновременно, — уверенно сказал я. — Не торопись.

Леха хлопнул ладонью по столу и объявил:

— Все, мужики, хватит философии. Сейчас я за всех жахну.

И пошел на сцену — пришла его очередь. Он там потоптался, дождался музыки и бегущей строки и затянул:

— В шумном зале ресторана, средь веселья и обмана…

Песню рыжий исполнил так, будто это был его личный гимн: громко, яростно, мимо нот, с закрытыми глазами, вздымая свободную руку на каждом припеве.

Зал хлопал и подпевал, особенно яростно затягивая «А-а-а-а-ах какая женщина-а-а-а!», потому что устоять перед этой песней не мог никто, а Лехин напор даже отсутствие слуха сделал почти обаятельным. На финальном «Мне б такую!» он ткнул пальцем в зал в сторону компании девушек и раскланялся.

— Елисей, твоя очередь! — заявил он, вернувшись к столику.

— Нет, — замотал головой Елисей, и уши у него мгновенно стали пунцовыми. — Я не пою. Ни за что.

— Ладно, — сказал Леха и повернулся к Сашке. — Тогда ты давай, Санек.

Я думал, что Сашка отмахнется, но тот залпом допил виски, поставил стакан и встал.

На сцене он взял микрофон, пролистал каталог, нашел нужное и кивнул оператору. Из колонок ударили первые аккорды, и я перестал дышать.

— Я сижу и смотрю в чужое небо из чужого окна, и не вижу ни одной знакомой звезды…

Пел он негромко, чуть хрипло, не попадая в половину нот, но это была та самая песня, которую я ставил ему летом на даче на импортном магнитофоне «Сони», а он просил перемотать и поставить еще раз.

Лето девяносто девятого, наша дача в Подмосковье, веранда с облупившимися перилами. Сашка, загорелый подросток в длинных шортах и с ободранной коленкой, сидит на ступеньках и ждет, пока я перемотаю пленку. По телевизору рассказывают, что Борис Николаевич бодр и работает с документами, кавээнщики «Новые армяне» и сборная Питера шутят про наступающий «линолеум», а на веранде жара, пахнет нагретыми досками, и Цой поет из маленьких динамиков, а Сашка подпевает, не зная половины слов, угадывая по мелодии. Мне тогда перевалило за сорок, и я совершенно уверен, что это и есть счастье, просто не догадываюсь об этом.

— Но если есть в кармане пачка! Сигарет! — жизнеутверждающе завопил Сашка в микрофон, и зал взвыл. — Значит, все не так уж плохо на сегодняшний день!

Когда Сашка закончил, я захлопал первым и громче всех. В горле стоял ком, и я сглотнул и отвернулся к стене, делая вид, что ищу официантку, пока лицо не придет в порядок. Меньше всего мне хотелось объяснять аспирантам, почему я аплодирую, будто услышал «Пачку сигарет» впервые в жизни.

Сашка вернулся к столику, с довольным видом плюхнулся на стул и торопливо потянулся за виски, и по его лицу было видно, что он и сам не ожидал от себя такого.

— Накатим? — предложил он.

Но не успели мы ответить, как Леха, не давая опомниться, свирепо крикнул мне не терпящим возражения тоном:

— Серег, теперь ты!

Я хотел отказаться, но Сашка весело и с вызовом глянул на меня, и я подумал: а почему нет? В конце концов, пора проверить, на что способны голосовые связки Сереги и наступал ли ему в детстве медведь на ухо.

Размышляя, что бы я хотел спеть в такой вечер, дошел до сцены, свет ударил в глаза, и зал за прожекторами превратился в темное гудящее пятно. Я пролистал каталог, нашел нужное и кивнул оператору. Пошло вступление, и я закрыл глаза, прежде чем запеть:

— Вдоль обрыва, по-над пропастью, по самому по краю… Я коней своих нагайкою стегаю, погоняю. Что-то воздуху мне мало: ветер пью, туман глотаю… Чую с гибельным восторгом пропадаю, пропадаю…

Голос звучал незнакомо, но слова были мои, и я знал, куда класть каждый выдох, где тянуть, а где отпускать, потому что слышал эту песню, наверное, тысячу раз за жизнь и каждый раз она значила что-то другое. Сейчас она говорила мне про то, что край уже был, и я через него перевалил, а кони как-то вывезли.

На припеве я открыл глаза.

— Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее! Вы тугую не слушайте плеть…

В зале стало тише. Компания у сцены перестала звенеть стаканами, и даже бас из колонок, казалось, отступил, хотя, конечно, никто его не приглушал.

— Коль дожить не успел — так хотя бы допеть! Я коней напою, я куплет допою, хоть немного еще постою на краю.

Когда я закончил, тишина продержалась секунду, а потом захлопали. Не так, как Лехе, из вежливости и куража, а иначе, как будто что-то дошло, хотя никто не смог бы сказать, что именно. Девушка в блестящем платье за ближайшим столиком подняла бокал и улыбнулась.

Я выбрал «Коней привередливых» Владимира Семеновича Высоцкого, потому что другой песни для меня в тот момент просто не существовало.

Поставив микрофон на стойку, я пошел обратно. По пути мужик в джинсовке за крайним столом молча показал большой палец, а подруга шепнула ему что-то на ухо, не сводя с меня глаз.

Когда я вернулся на место, Сашка щелкнул пальцами, указав официантке на стакан, и та принесла еще один. Он молча подлил и пододвинул мне стакан с виски. Я взял, хотя собирался держаться минералки, и мы чокнулись, не сказав ни слова.

Девушка, сидевшая за соседним столиком, перегнулась через спинку стула, поймала мой взгляд и уставилась зелеными внимательными глазами. Не став отворачиваться, я изучил ее: темные волосы до плеч, кожаная куртка поверх водолазки, и замечательное лицо модели с обложки журнала, причем без видимой косметики.

— Ты поешь как старик, — обвиняюще сказала она. — Я про голос, не про паспорт. Твой эмоциональный возраст сильно не совпадает с внешностью.

Подруги за ее столиком обернулись. Мягкая блондинка с ямочками, стриженая под мальчика, с яркой помадой и серьгой в ухе.

Леха, заметив обращенное ко мне внимание, первым подвинулся и пригласил:

— Девушки, а давайте к нам? Вас трое, нас четверо, а семь — счастливое число!

Стриженая фыркнула и первой встала.

— А пойдем, — лихо сказала она. — Сидим тут как три тополя на Плющихе.

Блондинка подхватила бокал и сумочку. Моя обвинительница помедлила, глянула на меня с прищуром, будто прикидывала, стоит ли вечер того, и тоже поднялась.

Началась обычная суета двух столиков, сливающихся в один: мы переставляли стулья, стаканы, кто-то звякнул о чей-то бокал. Леха, разумеется, взял на себя церемониймейстерство.

— Так, давайте по-человечески. Я Леха. Это Серега, это Александр, он приехал из Чехии, а это Елисей — он тихий, но хороший.

Уши Елисея мгновенно запылали.

— Вика, — выпалила стриженая, плюхаясь рядом с Лехой. — Дизайнер. Рада знакомству, мальчики.

— Даша, — мягко сказала блондинка, садясь напротив Сашки и одарив его улыбкой с ямочками.

Девушка в кожаной куртке подсела ко мне, протянула ладонь, и только тогда я увидел, какие изумрудные у нее глаза.

— Кира, — сказала она.

— Сергей, — ответил я.

— Я слышала, — сказала Кира. — Леха ваш уже доложил.

Тем временем Вика и Леха сцепились так, будто знали друг друга лет десять. Она тараторила, глотая окончания, он перебивал не дослушав, оба хохотали через слово и одновременно лезли показывать друг другу что-то в телефонах. Леха уже звал ее «Викусь», а она его — «рыжий».

Даша, мечтательно подперев подбородок кулачком, расспрашивала Сашку про Прагу — какие там мосты и правда ли что трдельник (это такая хрустящая булочка-спираль) продается на каждом углу, — а тот отвечал односложно, но не отодвигался. Когда она рассмеялась чему-то, что он буркнул, Сашка так удивился, что его интерес к Даше резко возрос.

Оставшийся сам с собой Елисей сидел с краю, грея ладонями стакан, молчал, но улыбался по-настоящему и, судя по показаниям эмпатического модуля, был счастлив, как ребенок, которого наконец пустили за взрослый стол и разрешили остаться.

Зеленоглазая Кира спросила у Елисея, не заболел ли тот — уж больно уши у него побагровели, — и тот с жаром начал доказывать, что не заболел, просто от алкоголя у него краснеют сначала уши, а потом и все лицо.

— Это говорит о непереносимости, — сказал я и посоветовал: — Ты поосторожнее с крепким алкоголем, Елисей, у тебя он плохо перерабатывается. Ты ж медик, сам должен понимать.

— Понимаю, — кивнул тот.

— А мне можно пояснить? — попросила Кира.

— Можно, — сказал я. — Грубо говоря, у Елисея ацетальдегид, продукт распада этанола, не сразу распадается, а накапливается, отравляя организм. Из-за этого расширяются сосуды, отсюда — покраснение, жар, а заодно учащенное сердцебиение и плохое самочувствие.

— И что делать в таких случаях? — заинтересованно спросила девушка. — Ну, кроме варианта вообще не пить.

— Что делать? Сократить дозы, пропускать раунды, чтобы дать время организму справиться с тем, что уже внутри, ну и пить больше воды.

— Слушай, Сергей, ты говоришь как доктор.

— Я и есть доктор, — не стал скрывать я. — Как и все мы здесь. Разве что Сашка в бизнес ушел.

Кира окончательно повернулась ко мне.

— Мне одной кажется, или вы четверо друг друга толком не знаете? — спросила она.

— Не кажется, — признал я. — С Лехой и Елисеем я познакомился днем, мы все аспиранты в хирургическом, а с Александром… хм, тоже сегодня, я вместе с его сестрой работаю над одной темой.

— Ни фига себе, — удивилась Кира и покачала головой. — А сидите как старые друзья.

— Водка. Сближает людей, — с хитрым видом сказал я на манер рекламного слогана «Нокиа» и зачем-то еще и подмигнул.

Она звонко рассмеялась, и я подумал, что смех у нее хороший, без кокетства. Просто смешно, вот и смеется.

— А чем конкретно занимаешься? — спросила она. — Ну, раз доктор.

— Хирург, — сказал я. — В самой обычной больнице, причем даже не в Москве.

— А вот в это верю, — сказала Кира. — Человек, который выбирает Высоцкого в караоке… явно гость столицы. Не обижайся, просто наблюдение.

Я хотел ответить что-нибудь подходящее, но не нашелся, и Кира потянулась за своим бокалом и отпила, глядя на меня поверх края и улыбаясь.

— Да чего обижаться? — пожал я плечами. — Спел то, что хотелось.

— И это правильно.

И тут к нашему столу подошли четверо кавказцев.

Широкоплечий с густыми бровями и золотой цепочкой двигался первым, покровительственно оглядывая компанию. За ним шел парень помоложе, скуластый, с недобрым прищуром, а еще двое держались позади.

— Красавицы, зачем вы сидите с этими ботаниками? — сочувственно спросил широкоплечий. — Пересаживайтесь к нам, у нас веселее.

— Мы сами решаем, где нам весело, — сухо ответила Кира, даже не повернув головы.

Скуластый оглядел наш стол и задержался на Елисее.

— Ты понял, им с этим ушастым клоуном весело, — сказал он широкоплечему. — Цирк уехал, а клоуны остались!

Двое за его спиной деланно засмеялись. Уши Елисея вспыхнули, но он промолчал, уставившись в стакан.

— Ребят, мы нормально сидим, — сказал Леха, стараясь улыбаться. — Давайте без…

— Рыжий, тебя кто-то спрашивал? — пренебрежительно перебил скуластый. — Сиди пей, что ты там пьешь, пока тут мужчины разговаривают.

Леха закрыл рот и перестал улыбаться.

Широкоплечий повернулся к девушкам и развел руками.

— Ну, вот видите, красавицы. Я же говорю, пойдемте к нам. У нас приличный коньяк и прекрасное вино, нормальный разговор, нормальная компания. А тут… — Он окинул нас взглядом и не стал договаривать.

Скуластый парень шагнул к нам, и Елисей втянул голову в плечи.

Сашка начал подниматься. Я положил ему руку на плечо, и он сел, хотя челюсть осталась выдвинутой.

Скуластый стоял в полушаге от нашего стола и смотрел на меня, чуть наклонив голову. Двигался он иначе, чем широкоплечий, — собраннее, мягче, и по тому, как переносил вес с ноги на ногу, я понял, что он спортсмен, причем явно не шахматами занимается. Двое за его спиной переглянулись и сдвинулись чуть шире, перекрывая проход между столиками.

Широкоплечий шагнул ближе и уперся костяшками в край стола. Стаканы жалобно звякнули.

— Извините, но нам и с ребятами хорошо, — еле слышно пролепетала Даша, прижав сумочку к груди и пододвигаясь ближе к парням.

— Я не понял, — медленно растягивая слова сказал широкоплечий, глядя на Киру. — Вас же, девчонки, вежливо пригласили. Вы че выкобениваетесь?

Вика, собравшаяся куда-то звонить, замерла с телефоном в руке. Кто-то нескладно допевал тоскливую песню на сцене.

— И вам вежливо ответили, — сказал я. — Девушки предпочли нашу компанию.

Широкоплечий выпрямился и перевел тяжелый взгляд на меня. Секунду мы смотрели друг на друга, и я прикидывал расклад: четверо на четверо, если считать Елисея, который не в счет, у противников один здоровяк и минимум один знаток боевых искусств, не исключено, что ММА, тесный зал с низким потолком, все выпившие, рядом девушки.

Любой вариант, который начнется с резкого вставания из-за стола, закончится скверно. Но на сцене как раз смолкла музыка, и в наступившей паузе микрофон лежал на стойке, никому не нужный, и мне пришла мысль, которая при трезвом рассмотрении показалась бы идиотской. Впрочем, кое-что подкреплялось показаниями Системы.

Так что я взглянул широкоплечему в глаза и спокойно предложил:

— Давайте так, мужчины. Мы ведь с вами в караоке, а не в подворотне. В караоке приходят петь, а не выяснять отношения. Вы поете, мы поем. Зал решает, кто спел лучше. Проигравшие отваливают.

За столом стало тихо, и я заметил, как Леха уставился на меня, выпучив глаза. Скуластый переглянулся с широкоплечим и скривил губы — не понял, шучу я или серьезно.

А широкоплечий помолчал. Оглядел меня с головы до ног, и я видел, как его взгляд задержался на моем костюме, скользнул по расстегнутому вороту, вернулся к глазам. Что-то из увиденного его, видимо, убедило, потому что желваки на скулах разжались и в глазах мелькнул интерес.

Он хмыкнул и протянул руку.

— Гоча, — представился он.

— Сергей, — ответил я, пожав ладонь.