Глава 5

Проснулась от запаха кофе и соленого утреннего бриза, проникавшего в приоткрытое окно студии. Тело болело в самых интимных местах, приятная пульсирующая боль, напоминающая о прошлой ночи. Между бедер все еще ощущалась влага, кожа хранила следы рук и губ мужчин. Открыла глаза. Лиам спал рядом, его рука собственнически лежала на моей талии, даже во сне. Темные волосы растрепаны, на губах легкая улыбка. Рэйфа рядом не было, но я слышала звуки с другого конца студии – звон чашек, шипение кофемашины. Осторожно высвободилась из объятий Лиама, накинула его рубашку, встала. Ноги подкосились, ухватилась за край кушетки. Боже, я чувствовала себя так, словно меня переехал грузовик. Грузовик страсти. Что-то хрустнуло под ногой. Я наклонилась, на полу лежала старая фотография, видимо, выпавшая из кармана рубашки Лиама, когда он срывал ее прошлой ночью. Подняла. И сердце замерло. Это была она. На снимке была та самая женщина с фотографии с маяка. Светлые волнистые волосы, красная помада, белое платье. Но на этом снимке она была одна, стояла у входа на маяк и улыбалась в камеру так, словно знала самый главный секрет в мире. – Эвелин? – голос Лиама был хриплым после сна. Он сел, потирая лицо. – Ты в порядке? – Лиам… это… кто эта женщина? Откуда у тебя эта фотография?–  повернулась к нему, сжимая в руке снимок. Его лицо изменилось – стало серьезным, почти печальным. Он встал, подошел ко мне, взял фотографию из моих рук и долго смотрел на нее. – Моя бабушка, – тихо сказал он. – Элеанор Кортес. Точнее, Элеанор Грей до замужества. Точнее… Он замолчал, проводя пальцем по краю снимка. – Точнее, что? – мой голос дрожал. – Точнее, Элеанор Кортес-Дрейк, – договорил он. – У нее было две фамилии. Потому что у нее было два мужа. Воздух застыл. Я слышала, как Рэйф замер на кухне, прислушиваясь. – Что ты имеешь в виду? – прошептала, хотя уже все поняла. Лиам посмотрел на меня, и в его серых глазах отразилась целая гамма эмоций: боль, гордость, что-то похожее на вызов. – Рэйф мне рассказал, что ты нашла фотографию в рамке на чердаке маяка и то что изображено на ней, не было постановочным кадром или шуткой. Моя бабушка любила двух мужчин. И они оба любили ее. Они втроем жили в этом городке с 1951 года до самой ее смерти в 1998 году. В дверном проеме появился Рэйф с двумя чашками кофе. Он был совершенно голым, татуировки на его теле играли в утреннем свете, но сейчас это казалось неважным. Он протянул мне чашку, и я взяла ее дрожащими руками. – Продолжай, – сказал Рэйф Лиаму. – Она должна знать, то что рассказал мне ты. Лиам кивнул, сел на кушетку и похлопал по месту рядом с собой. Я села, прижалась к его теплому боку, все еще не веря в услышанное. Рэйф устроился на полу у наших ног и положил руку мне на колено. – Бабушка приехала в этот городок в 1950 году, – начал Лиам тихим, почти гипнотическим голосом. – Ей было двадцать два, она сбежала от богатых родителей из Бостона, которые хотели выдать ее замуж за занудного банкира. Она была художницей и мечтала о свободе, о море, о жизни без правил. Я крепче сжала чашку. Как и я, – подумала я. – Здесь она встретила Томаса Кортеса – моего дедушку. Он был рыбаком, работал на траулере, руки в шрамах, сердце золотое. Влюбились с первого взгляда. Через три месяца поженились в маленькой церкви на холме. Все думали, что это будет обычная история. Он замолчал и отпил кофе. Рэйф провел пальцами по моей ноге – успокаивающе, но я почувствовала, как от его прикосновения что-то внутри меня вспыхнуло. – Но потом появился Джеймс Дрейк, – продолжил Лиам. – Художник из Нью-Йорка, приехал на лето писать пейзажи. Высокий, темноволосый, с дерзкой улыбкой и страстью в глазах. Бабушка увидела его работы в местной галерее и предложила давать ему уроки. Они стали проводить время вместе – рисовали на пляже, говорили об искусстве, о жизни. Я чувствовала, как история затягивает меня, как я вижу их – юную Элеанор с красной помадой на губах, ее мужа-рыбака, художника с Манхэттена. – Томас заметил, как она смотрит на Джеймса. Заметил, как Джеймс смотрит на нее. И вместо того, чтобы устроить скандал или драку, он… поговорил с ними. Спросил напрямую: «Ты любишь его?» И бабушка не смогла солгать. Она сказала: «Да. Но я люблю и тебя. Я не хочу выбирать». Мое сердце бешено колотилось. Это было слишком похоже на то, что я чувствовала вчера вечером. Слишком знакомо. – Что случилось потом? – прошептала. Лиам улыбнулся – грустно, но тепло. Томас сказал Джеймсу: «Я не отпущу ее. Но если ты сможешь любить ее так же сильно, как я, если ты не разрушишь ее жизнь, если ты будешь уважать меня – оставайся». Джеймс остался. Они жили втроем в доме у маяка. Томас днем уходил в море, Джеймс рисовал, бабушка реставрировала фрески в старых зданиях. По вечерам они вместе ужинали, гуляли по пляжу, спали в одной постели. Рэйф провел рукой по моему бедру, задрав край рубашки, и я почувствовала, как между ног снова становится влажно. Я слушала историю, но мое тело реагировало на его прикосновения, на близость Лиама, на образы в моей голове – троих людей, которые вопреки всему выбрали любовь. – Город не сразу принял их, – Лиам убрал прядь волос с моего лица. – Были скандалы, сплетни, священник отказался пускать бабушку в церковь. Родители пытались забрать ее обратно. Но они держались. Не прятались, не извинялись. Ходили все трое под руку по главной улице. Танцевали вместе на городских праздниках. – И фотографировались у маяка с надписью: «Мы выбрали любовь, а не правила». Это было смело, – прошептала, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. – Это было правильно, – поправил Лиам. – Для них. Со временем город привык. Когда в 1955 году родился мой отец, никто не спрашивал, чей он сын по крови. Он был их сыном. Обоих. Томас и Джеймс растили его вместе. Учили рыбачить и рисовать. Дарили любовь и дисциплину. Рэйф поднял голову и посмотрел на меня снизу вверх. – Они прожили вместе сорок семь лет, – тихо сказал он. – До самой смерти Элеоноры от рака. Через год ушел Томас – говорят, от разбитого сердца. Джеймс прожил еще пять лет, но больше никогда не рисовал. По моим щекам катились слезы. Я не знала, плачу ли я из-за их истории или из-за того, что она дает мне надежду. – Лиам, почему ты не рассказал мне сразу? Он взял мою руку, переплел наши пальцы. – Потому что боялся, что ты испугаешься. Что подумаешь, что я использую историю семьи, чтобы манипулировать тобой. Но когда Рэйф рассказал, что ты нашла снимок… я понял, что это знак. Что ты должна была ее найти. Рэйф поднялся, сел рядом со мной с другой стороны. Его рука легла мне на бедро, Лиам держал мою руку. Я сидела между ними, как та женщина на фотографии, и впервые с прошлой ночи чувствовала не страх, а… правильность. – Элеанор оставила дневники, – сказал Лиам. – Они хранятся в архиве маяка. Там она писала о них, о своей любви, о том, как тяжело ей было, но как она ни разу не пожалела о своем решении. Последняя запись была сделана за день до ее смерти. Она написала: «Любовь не делится на части. Она умножается. Я любила двоих, а получила любовь троих. Это была моя жизнь, и я бы не променяла ни дня». Я не смогла сдержать рыданий. Лиам притянул меня к себе, Рэйф обнял меня сзади, и я плакала, уткнувшись в них, – от облегчения, от страха, от осознания того, что мои чувства не являются чем-то ненормальным. Что так можно. Что так правильно. – Эвелин, – прошептал Рэйф, уткнувшись мне в волосы, – мы не просим тебя повторить их историю. Мы просим дать нам шанс написать свою. Лиам приподнял мое лицо и большими пальцами вытер слезы. – Без давления. Без обязательств прямо сейчас. Просто… останься с нами. Позволь нам показать тебе, какой может быть эта любовь. Я посмотрела на них обоих: на Лиама с его серыми глазами, полными надежды, и на Рэйфа с его темным взглядом, горящим страстью. – Я боюсь, – призналась. – Что облажаюсь. Что разрушу то, что между вами. Что город… – Плевать на город, – оборвал его Рэйф. – Плевать на всех остальных. Важно только то, что чувствуем мы втроем. Лиам кивнул. – Мы не торопим тебя. Но знай: вчерашний вечер не был ошибкой. Это было началом чего-то настоящего. Закрыла глаза, вдыхая запах мужчин. Я чувствовала тепло их тел, силу их рук. «Мы выбрали любовь, а не правила» – Хорошо, – прошептала наконец. – Давайте попробуем. Рэйф развернул мою голову к себе и жадно, требовательно впился в губы. Я застонала, и Лиам стянул с меня рубашку, а его губы нашли мою грудь. Чашка с остывшим кофе выпала из рук, со звоном разбилась, но этого словно никто не заметил.