Глава 15

Я очнулась от боли. Тупой, ноющей, она разливалась по телу волнами, как после того, как тебя избили и бросили в холодной луже. Голова раскалывалась. Запястья горели огнём — верёвки впились в кожу так глубоко, что пальцы онемели. И всё... качалось. Мир двигался под спиной. Дерево скрипело, колёса громыхали по неровной дороге. Каждый ухаб отдавался в позвоночнике, каждый толчок — вспышкой боли в затёкших руках. Повозка. Я заставила себя приоткрыть глаза. Полумрак. Грубый брезент, натянутый над головой, пропускал только тусклый свет. Пахло старой тканью, пылью и потом. Но там, где ткань порвалась, пробивался луч солнца — золотой, режущий, нестерпимо яркий после темноты. Я зажмурилась, но заставила себя моргнуть ещё раз. И ещё. Через дыру в брезенте я увидела небо. Не тёмное, не ночное. Светло-розовое, окрашенное рассветом. Три луны всё ещё висели над горизонтом — бледные, почти прозрачные, но солнце уже поднималось где-то за спиной, превращая облака в медь и огонь. Рассвет. Сколько я была без сознания? Медленно, игнорируя головокружение, я попыталась осмотреться, не поднимая головы. Вокруг мешки. Ящики. Железные клетки с переливающимися сине-зелёными птицами, одна из которых повернулась ко мне и уставилась чёрным бездонным глазом. Груз. Я лежала среди груза, как ещё один товар для продажи. Во рту пересохло — не просто сухость, а этот мерзкий привкус сонного зелья, пыли и крови. Язык прилип к нёбу. Горло горело при каждом вдохе. Но хуже всего была тишина Оберона. Я не чувствовала его. Он сидел напротив, прислонившись спиной к противоположному борту повозки, и смотрел в пустоту. Не на меня. Просто... в никуда. Его лицо было бесцветным маской — губы сжаты в тонкую линию, скулы напряжены, взгляд пустой. Впервые за всё время я видела его... сломленным. Не злым. Не язвительным. Не высокомерным. Сломленным. — Оберон, — тихо позвала я. Он даже не моргнул. Я шевельнула плечом, пытаясь привлечь его внимание. Верёвки больно резанули запястья. — Эй. Король. Ты меня слышишь? Ничего. Грудь сдавило от странного, незнакомого чувства. Страх? Нет. Хуже... Беспокойство. За него. За этого надменного ублюдка, который ещё вчера довёл меня до оргазма у стены склада и называл «маленькой дерзостью». — Тьма, Оберон, — резче бросила я. — Не смей сейчас уходить в себя. Мне нужна твоя гребаная голова, чтобы выбраться отсюда. Его челюсть дёрнулась. Едва заметно. — Не из чего выбираться, — глухо произнёс он, и его голос был похож на треск льда. — Ты не понимаешь. — Тогда объясни. Он медленно перевёл взгляд на меня. В его глазах — всё тех же янтарных, но теперь потухших — плескалась такая боль, что у меня перехватило дыхание. — Кто-то занял мой трон, Кейт. Кто-то правит моим двором. И судя по тому, что эти ублюдки не узнали меня в лицо... его магия достаточно сильна, чтобы выдавать себя за меня. Я сглотнула. Горло было как наждак. — Может, это не твой двойник. Может, это... не знаю, иллюзия? Обман? — Нет, — отрезал он с такой уверенностью, что я поверила мгновенно. — Это не обман. Я чувствую его магию. Даже сейчас, когда моя магия запечатана. Это Лето. Моё Лето. Но... не моё. Он замолчал, и я увидела, как его руки, связанные за спиной, напряглись — пальцы сжались в кулаки. — Кто-то украл мою корону, — продолжил он тише, почти для себя. — Мою землю. Мой народ. И они поверили. Они не ищут меня. Они не знают, что я пропал. Они думают, что я всё ещё там. Сердце ёкнуло. Я не знала, что сказать. Как успокоить короля, потерявшего королевство? Но молчать было ещё хуже. — Мы вернём его, — твёрдо сказала я, хотя понятия не имела, как. — Вернём твою корону. Убьём этого ублюдка. Разберёмся. Оберон усмехнулся — коротко, горько. — Ты даже не знаешь, что такое Летний Двор, Кейт. Это не просто трон. Это земля, вплетённая в мою кровь. Это тысячи фейри, присягнувших мне. Это магия, которую я собирал веками. И кто-то... — Его голос сорвался. — Кто-то взял это. Просто взял. Я видела, как его грудь вздымается — короткие, рваные вдохи. Чёрт. Я не могла дотянуться до него. Не могла коснуться. Всё, что я могла — это смотреть, как он разваливается на части. — Послушай меня, — жёстко сказала я. — Ты — Оберон, Король Лета. Не из-за трона. Не из-за магии. А потому, что ты — это ты. Надменный, высокомерный, невыносимый ублюдок, который прошёл через изгнание, через потерю магии, через три месяца комы в гребаном человеческом теле. И ты выжил. Так что не смей сейчас сдаваться. Он молчал. Но его взгляд стал чуть острее. — Кроме того, — добавила я с кривой усмешкой, — если ты сейчас развалишься, мне придётся вытаскивать свою задницу из этого дерьма одной. А я не в настроении. Его губы дрогнули — почти незаметно, но я увидела. — Ты невозможна, — тихо сказал он. — Знаю. Поэтому ты меня и трахаешь. На этот раз он действительно усмехнулся — слабо, но это была его старая, самодовольная ухмылка. — Трахал, — поправил он. — Прошедшее время. Учитывая, что мы сейчас связаны и едем на рынок, где нас продадут как скот. — Детали, — отмахнулась я. Телега снова тряхнуло, и меня швырнуло вперёд. Я врезалась Плечом в борт, и из горла вырвалось шипение. — Осторожнее, — бросил Оберон, и в его голосе наконец-то появилась живая нота. — Ага, обязательно попрошу наших похитителей ехать поаккуратнее, — огрызнулась я. Он хмыкнул. И что-то внутри меня расслабилось. Хорошо. Он возвращается. *** Телега ехала ещё долго. Я потеряла счёт времени — может, час, может, два. Солнце поднималось выше, золотой свет становился ярче, жарче. Сквозь щели в брезенте я видела мелькающие деревья — огромные, древние, с корой цвета старого золота и листьями, которые шелестели на языке, похожем на песню. Подгорье. Я была в Подгорье. Мысль всё ещё казалась нереальной, как дурной сон, из которого вот-вот проснёшься. Но верёвки на запястьях были слишком реальными. Боль в плечах — слишком острой. А запах магии в воздухе — слишком густым, сладким, чужим. Это не сон. Это чёртова реальность. Наконец телега начала замедляться. Колёса застучали медленнее, лошади фыркнули. Снаружи раздались голоса — грубые, громкие, с акцентом, которого я не узнавала. — Привал! — крикнул кто-то. — Кормим товар, поим! Не хотим, чтобы сдохли до Элтариана! Товар. Они говорили о нас как о товаре. Я стиснула зубы, подавляя вспышку ярости. Брезент откинули, и в лицо ударил свет — слишком яркий, слишком золотой. Я зажмурилась, морщась. — Вставайте, красавчики, — раздался насмешливый голос Нортана. — Время размять ноги. Умыться. Справить нужду. Не хотим, чтобы товар вонял на помосте, верно? Грубые руки схватили меня за плечи и вытащили из телеги. Я попыталась встать на ноги, но они подкосились — затекшие, ватные, отказывающиеся слушаться. Если бы не хватка фейри, я бы рухнула прямо в грязь. Земля под ногами была странной и живой. Я чувствовала, как она пульсирует под подошвами кроссовок — медленный, глубокий ритм, словно сердцебиение. Магия. Она исходила отовсюду — из почвы, из воздуха, из самих деревьев, что окружали поляну. Слишком много магии. Слишком много всего. Я с трудом сглотнула, пытаясь унять подступающую тошноту. Рядом вывели Оберона. Его окружали четверо фейри — все вооружённые, все настороженные, словно даже без магии он был опасен. Может, так оно и было. Он выглядел... контролируемым. Слишком контролируемым. Лицо бесстрастное, плечи прямые, но я видела напряжение в линии его челюсти, в том, как он сжимал кулаки за спиной. Наши взгляды встретились на секунду. Я увидела предупреждение в его глазах. Будь осторожна. Я едва заметно кивнула. — Разделить их, — скомандовал Нортан, махнув рукой. — Самца к северному ручью. Девку к южному. Не хочу, чтобы они шептались и планировали побег. Моё сердце ёкнуло. Разделяют. — Эй, — начала я, но молодой фейри со шрамом через бровь дёрнул меня за локоть, заставляя споткнуться. — Заткнись, смертная. Марш. Я обернулась — успела увидеть только спину Оберона, окружённого четырьмя охранниками, исчезающую между деревьев в противоположную сторону. Чёрт. *** Шрам толкнул меня вперёд, сквозь лес. Деревья здесь были огромными — стволы толщиной с машину, кора мерцала золотом и медью на солнце. Ветви переплетались над головой, создавая кружевной навес, сквозь который пробивались солнечные лучи. Листья шелестели, и я могла поклясться, что слышала в этом шелесте слова. Шёпот. Песню. Что-то древнее и голодное. Я поёжилась. Подгорье было красивым. Невероятно красивым. Но в этой красоте была опасность, хищная и притаившаяся. Мы вышли к ручью. Вода текла между серых камней, покрытых зелёным мхом, звенела и переливалась на солнце. Над ней клубилась лёгкая дымка — серебристая, радужная, похожая на утренний туман. Но это был не туман. Это была магия. Вода Подгорья. Я смотрела на неё с осторожностью. Шрам, словно прочитав мои мысли, усмехнулся: — Эта вода чистая. Пить можно. Даже смертным. — Он кивнул на ручей. — Умывайся. Пей, если хочешь. У нас ещё полдня пути, и я не хочу тащить полумёртвую девку. Я опустилась на колени у воды. Руки всё ещё были связаны за спиной, и я наклонилась вперёд, опуская лицо прямо в ручей. Холод ударил как пощёчина. Вода была ледяной, обжигающей, и на секунду у меня перехватило дыхание. Но я не отстранилась. Пила жадно, глотая холодную, чистую воду, которая текла по губам, стекала по подбородку и шее. Во рту всё ещё был привкус того проклятого зелья, и вода смывала его, оставляя вкус чистоты и чего-то сладкого, почти медового. Когда я наконец выпрямилась, тяжело дыша, лицо было мокрым, волосы прилипли ко лбу. Но я чувствовала себя лучше. Ненамного, но лучше. Голова прояснилась. Тошнота отступила. — Закончила? — спросил Шрам. — Да, — я вытерла лицо о плечо, неловко, со связанными руками. — Тогда справь нужду, — он кивнул в сторону кустов. — Там. Быстро. И чтоб я тебя видел. Я медленно поднялась, покачнулась и направилась к кустам. Но не успела я сделать и нескольких шагов, как услышала его голос за спиной: — Постой-ка. Я замерла. Обернулась. Шрам шёл за мной. Медленно. Слишком медленно. На его губах играла ухмылка, от которой у меня по спине пробежали мурашки. — Что? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Он остановился в шаге от меня. Слишком близко. Я видела каждую деталь его лица — шрам через бровь, острые скулы, сизые глаза с вертикальными зрачками, как у хищника. Он смотрел на меня так, словно оценивал. Взвешивал. — Знаешь, — протянул он, и голос стал масляным, противным, — товар надо проверять. Перед продажей. Убедиться, что он качественный, без изъянов. Его рука скользнула по моей спине, медленно спускаясь ниже, и пальцы сжалась на талии. Грубо, обладающе. Холод пополз по позвоночнику, медленный и ледяной. Но это был не страх. Это была ярость. Я резко обернулась — так быстро, что он не успел среагировать. Наши лица оказались в дюйме друг от друга. Я видела, как его улыбка расширяется, как он облизывает губы. Ошибка, ублюдок. Я улыбнулась. Медленно, без капли тепла. — Слушай меня внимательно, — прошипела я, и мой голос был тише шёпота, но холоднее льда. — Я больна. Смертной болезнью. СПИД. Слышал о такой? Его улыбка дрогнула. Совсем чуть-чуть. Хорошо. — Передаётся через прикосновение, — продолжила я, наклоняясь ближе, так что мои губы почти касались его уха. — Через кровь. Через слюну. Через любые жидкости. У фейри нет лекарства от неё. Потому что это смертная зараза. Ваша магия её не видит, не лечит, не останавливает. Я почувствовала, как он напрягся. Как его пальцы ослабли на моей талии. Я отстранилась, встретила его взгляд. В моих глазах не было страха. Только холодное обещание. — Так что давай сыграем в игру, — продолжила я тихо, смертельно спокойно. — Ты сунешь свои грязные лапы куда не надо. Я промолчу. Не буду кричать, не буду драться. А через неделю твоя кровь начнёт гнить изнутри. Через месяц кожа слезет клочьями. Через полгода ты сдохнешь в агонии, и никакая магия тебя не спасёт. Тишина. Я видела, как страх медленно пробирается в его глаза. — Ты блефуешь, — но голос дрогнул. Я наклонила голову набок, улыбка стала шире. — Попробуй. Проверь. Может, тебе повезёт, и я вру. Может, ты проживёшь достаточно долго, чтобы получить свою долю за меня. — Пауза. — А может, нет. Секунда. Две. Три. Его рука упала с моей талии, резко, словно я обожгла его. — Пошла, — буркнул он, отступая на шаг. — Быстро. И никаких фокусов. Я развернулась и пошла к кустам, не оглядываясь. Только когда ветви скрыли меня от его взгляда, я позволила себе выдохнуть. Долго, дрожащим вдохом. Адреналин всё ещё бушевал в крови, сердце колотилось так, что я слышала его в ушах. Боже. Я блефовала. Полностью. СПИД не убивает фейри — я понятия не имела, правда это или нет. Оберон говорил, что магия выжигает любые венерические болезни. Наверняка большинство фейри это знали. Но этот придурок — нет. Или не был уверен достаточно, чтобы рискнуть. Я видела страх в его глазах. И сыграла на нём. Потому что это было единственное оружие, которое у меня осталось. Я присела за кустом и справила нужду. Быстро, неловко, со связанными руками каждое движение превращалось в пытку, но я справилась. Унизительно? Да. Мерзко? Ещё как. Но я была жива. Цела. И он больше не смотрел на меня с той голодной ухмылкой. Победа. Маленькая, грязная, но моя. Когда я вернулась, Шрам стоял у ручья на безопасном расстоянии. Его лицо было угрюмым, взгляд избегал моего. — Пошли, — буркнул он. И мы направились обратно к лагерю. *** Оберона уже вернули к телеге. Он сидел на земле, спиной к колесу, окружённый четырьмя охранниками. Его лицо было бесцветным, губы сжаты. Но когда он увидел меня, его плечи расслабились. Незаметно, но я приметила. Наши взгляды встретились. Я едва кивнула. Всё в порядке. Что-то промелькнуло в его глазах — облегчение, смешанное с чем-то тёплым. Меня усадили рядом с ним. Связали лодыжки снова, руки оставили за спиной. — Ты цела? — тихо спросил он, когда охрана отошла. — Да, — я прислонилась к колесу, чувствуя, как усталость накатывает волной. — А ты? — Цел. Молчание. Потом он наклонился ближе, так что его плечо коснулось моего. Тепло. Твёрдое. Живое. — Что ты сделала? — прошептал он. — Тот фейри смотрел на тебя, словно ты чума. Я усмехнулась: — Сказала, что больна СПИДом. Что сдохнет, если тронет меня. Оберон замер. Потом тихо, почти беззвучно рассмеялся. — Ты невозможная. — Изобретательная, — поправила я. — Безумная. — Это тоже. Его смех стих, но тепло в глазах осталось. А потом Нортан принёс еду. Три деревянные миски. В двух была каша — серая, густая, с кусками чего-то тёмного. Мясо? Грибы? Я не знала. Но запах ударил в лицо — землистый, дымный, с пряными специями и чем-то сладким. Мой желудок заурчал так громко, что я сжала зубы от унижения. Последний раз я ела когда? Вчера утром? В Белфасте? Сколько прошло? Сутки? Больше? В третьей миске лежал хлеб. Плоский, золотистый, ещё тёплый, от него шёл пар. Он пах мёдом и дымом, и чем-то волшебным, манящим, словно кто-то запёк в него само лето. Я уставилась на миски. Не могла оторвать взгляд. Слюна наполнила рот. Нортан молча швырнул миски перед нами на землю, развернулся и ушёл к костру, где остальные бандиты жарили что-то на вертеле. Ни слова. Ни требований. Просто еда. Оберон посмотрел на миски, потом на меня, и в его взгляде я увидела предостережение. — Эй, — окликнула я одного из охранников. — Как нам есть со связанными руками? Ложкой в зубах? Фейри со шрамом — тот самый, что водил меня к ручью — хмыкнул: — Справедливо. Он подошёл, развязал верёвки на моих запястьях за спиной и тут же перевязал их спереди. Не слишком свободно, но достаточно, чтобы двигать руками. Потом проделал то же с Обероном. — Не вздумайте рыпаться, — предупредил он, отступая на безопасное расстояние. — Или свяжу так, что пальцы почернеют. Я потёрла запястья друг о друга, разгоняя кровь. Руки всё ещё ныли, но хотя бы я могла ими шевелить и потянулась к ложке. И рука Оберона — связанная, неловкая — дёрнулась, блокируя меня. — Не ешь, — его голос был жёстким, приказным. — Ни в коем случае. Я медленно повернула к нему голову. — Что? Он смотрел на миски так, словно они были наполнены ядом. — Не ешь. Каждое слово как удар молота. Я нахмурилась: — Оберон, я голодна. Мне плевать, что... — Еда фейри запрещена смертным, — перебил он, и в его голосе прозвучало что-то древнее, опасное. — Это не суеверие, Кейт. Это закон. Старше меня, старше королевств. Непреложный. Он повернулся ко мне, встретил мой взгляд, и в его янтарных глазах плескался страх. Настоящий, неприкрытый. — Еда Подгорья привязывает, — продолжил он тише, так чтобы охрана не слышала. — Раз попробуешь — и всё. Ты больше не сможешь вернуться. Смертная еда станет безвкусной, как пепел. Вода как песок. Твоё тело начнёт требовать этого. — Он кивнул на миску. — Магии. Подгорья. И ты будешь жаждать его, как зависимый жаждет сладкого яда. Холод пополз по спине. — Как долго? — спросила я хрипло. — Месяц. Может, два. — Его челюсть напряглась. — Потом твоё тело начнёт умирать. Потому что смертная плоть не выдерживает такой зависимости. Органы откажут, кровь загустеет, кости начнут ломаться от одного прикосновения. Тошнота подступила к горлу. Я смотрела на миску. На кашу, простую, дымящуюся. На хлеб, золотистый, тёплый. Ловушка. Я медленно выдохнула, потом посмотрела на Оберона. Он сидел напротив, весь в напряжении, словно ожидал, что я сейчас запихну в рот полную ложку назло ему. Что ж, может, я и собиралась. — Окей, — сказала я спокойно, слишком спокойно. — Допустим, я не ем. Сколько мне продержаться? День? Два? Неделю? Оберон нахмурился, его взгляд метнулся к лесу, к дороге, уходящей вглубь Подгорья. — Мы доберёмся до моего дворца, — сказал он, и в голосе прозвучала та королевская уверенность, что всегда выводила меня из себя. — Там есть человеческая еда. Запасы для смертных слуг, гостей. Ты сможешь есть безопасно. Я приподняла бровь: — До твоего дворца? Серьёзно? — Я оглядела его — связанного, без магии, окружённого бандитами. — И как ты себе это представляешь? Мы сейчас пленники, Оберон. Нас везут на продажу. А твой дворец, судя по всему, занят кем-то, кто выдаёт себя за тебя. Его челюсть напряглась. — Я разберусь. — Ага. Конечно. — Я усмехнулась, но без веселья. — Допустим, ты разберёшься. Допустим, мы каким-то чудом сбежим от этих ублюдков, доберёмся до твоего дворца, и твой двойник — который, кстати, правит от твоего имени и, видимо, неплохо справляется, раз его никто не свергнул — радостно откроет нам двери и предложит человеческий обед. Оберон смотрел на меня молча, и я видела, как в его глазах мелькает что-то тёмное. Он знал. Он прекрасно знал, насколько абсурдно это звучит. — Кейт... — Я откинулась назад, прислоняясь к колесу телеги. — Я не знаю, сколько продержусь. И ты тоже. А я не собираюсь сдохнуть от голода, надеясь на чудо. Я взяла ложку. — Кроме того, — продолжила я, зачерпывая кашу, — мои способности Видящей разве не делают меня уникальной? Я вижу сквозь магию. Ломаю чары. Чувствую артефакты. — Я встретила его взгляд, и в моих глазах горело упрямое, безрассудное решение. — Может, на меня это вообще не сработает. Может, я не такая, как обычные смертные. Оберон выдохнул долго, устало, словно все силы разом покинули его. — Ты не знаешь этого. — А ты знаешь? — парировала я. — Ты сам сказал, что Видящих слишком мало. Что большинство убивают до того, как можно что-то понять. Значит, никто не проверял, верно? Никто не кормил Видящую едой фейри и не смотрел, что будет. Пауза. — Нет, — признал он неохотно. — Ну вот и отлично, — я усмехнулась. — Будем первопроходцами. Научный эксперимент. Если я сдохну — ты будешь знать, что Видящие не исключение. Если нет — поздравляю, ты открыл новую магическую аномалию. — Это не смешно, Кейт. — Не пыталась быть смешной, — я пожала плечами. — Просто реалистичной. Я голодна. Я не знаю, когда снова смогу поесть безопасно. Может, через день. Может, никогда. Так что я делаю то, что всегда делаю — решаю проблему здесь и сейчас. Я поднесла ложку к губам, встречая его янтарный взгляд. — Ты можешь смотреть и переживать. Или можешь съесть свою порцию и сохранить силы, чтобы вытащить нас обоих из этого дерьма. Выбирай. И я сунула ложку в рот. Вкус взорвался на языке. Это было... невозможно. Каша была горячей, густой, с землистым привкусом грибов и чего-то дымного, пряного, что я не могла определить. Но это было не просто едой. Это было больше. Каждый глоток тёк по горлу как жидкое тепло, растекался по груди, проникал в кровь. Я чувствовала, как голод отступает — не постепенно, а мгновенно, словно его никогда и не было. И магия. Боже, магия. Она пульсировала в каждом кусочке, звенела под кожей, щекотала язык сладостью и чем-то диким, первобытным. Словно я ела не кашу, а само Подгорье — его землю, его воздух, его древнюю, голодную силу. Я сглотнула и почувствовала, как тепло разливается по животу, согревая изнутри. Усталость, что давила на плечи последние часы, отступила. Голова прояснилась. Даже боль в запястьях от верёвок стала не такой острой. Это было... невероятно. Опасно. И чертовски вкусно. Я зачерпнула вторую ложку и отправила в рот, и на этот раз вкус был ещё интенсивнее — магия проникла глубже, разлилась по венам жидким огнём, пульсировала в такт сердцебиению. Из моего горла вырвался звук. Тихий. Непроизвольный. Полустон, полувздох — что-то среднее между облегчением и удовольствием, слишком интимное, слишком откровенное для того, чтобы издавать его на глазах у десятка фейри-бандитов. Но я не могла сдержаться. Магия ласкала изнутри, щекотала каждый нерв, каждую клетку. Тепло скользило ниже живота, растекалось по бёдрам, заставляло кожу покрываться мурашками. Это было почти непристойно. Почти как... Я зачерпнула третью ложку, и снова — этот звук. Чуть громче. Чуть более откровенный. Я зажмурилась, откинула голову назад, чувствуя, как губы приоткрываются, как дыхание становится неровным. Магия пульсировала под кожей волна за волной, каждая сильнее предыдущей, и я не могла — не хотела — сопротивляться. Слишком хорошо. Слишком... Тишина. Абсолютная, звенящая тишина. Я медленно открыла глаза и замерла. Вся поляна смотрела на меня. Нортан у костра застыл с куском мяса на вертеле. Шрам рядом с телегой замер, не мигая. Охранники, разбойники, даже те, что чинили упряжь на другом конце лагеря — все застыли. Все смотрели. Не мигая. Не двигаясь. Смотрели так, словно я была самой непристойной, самой завораживающей вещью, что они видели за последние сто лет. Смотрели так, словно я вот-вот кончу прямо здесь, на их глазах, и они не хотели пропустить ни секунды. Жар залил лицо — горячий, предательский. Чёрт. Я медленно опустила взгляд на миску в руках, потом снова подняла глаза. Фейри всё ещё смотрели. Их взгляды были голодными, заинтересованными, слишком внимательными. Один из них — молодой, с длинными белыми волосами — облизнул губы. Медленно. Намеренно. Тошнота и ярость скрутились в животе одним тугим узлом. О боже. Я повернула голову к Оберону, ища хоть какую-то опору, хоть что-то нормальное в этом безумии. И чуть не задохнулась. Он смотрел на меня так же. Янтарные глаза потемнели до цвета старого виски, зрачки расширились, превратившись в чёрные провалы. Губы приоткрылись, дыхание было коротким, рваным. Грудь вздымалась чаще, чем нужно. Его взгляд скользнул по моему лицу — медленно, жадно — задержался на губах, опустился к шее, где бился пульс. Он смотрел на меня так, словно хотел сожрать. Или трахнуть. Или и то, и другое одновременно, не особо заботясь о том, что вокруг зрители. И внезапно — вспышка. Тепло на запястье. Острое, пульсирующее, почти обжигающее. Золотая метка Оберона, что появилась после нашей ночи, дала о себе знать. Мягко, но явно, словно под кожей горел живой огонь. Она пульсировала в такт сердцебиению — не моему. Его. И я почувствовала это. Почувствовала его через метку. Желание — яростное, голодное, едва сдерживаемое, как натянутая струна, готовая лопнуть в любую секунду. Ревность — жгучую, иррациональную, направленную на каждого фейри, что смотрел на меня слишком долго. И под всем этим — нечто тёплое, защитное, что он никогда бы не признал вслух. Чувство. Метка откликнулась снова — волна тепла поднялась по руке, разлилась по плечу, по груди. Возбуждающе. Интимно. Почти невыносимо, словно его прикосновение скользило по коже, хотя он даже не двигался. Я с трудом сглотнула, встретила его взгляд. Что-то промелькнуло в золотых глазах — осознание. Понимание того, что я почувствовала его. Через метку. Через эту проклятую связь, что он оставил на моей коже. И его лицо мгновенно превратилось в ледяную маску. Он резко отвернулся, челюсть напряглась так, что я услышала скрежет зубов. — Прекрати, — бросил он. Голос был жёстким, холодным, полным того высокомерного презрения, что я знала слишком хорошо. — Немедленно. Я моргнула: — Что? — Прекрати издавать эти... звуки, — он всё ещё не смотрел на меня, но я видела, как его руки сжались в кулаки за спиной, как напряглись плечи. — Ты ведёшь себя непристойно. Горячая и острая ярость вспыхнула мгновенно. — Непристойно? — повторила я, и голос прозвучал опасно тихо. — Серьёзно? Я ем кашу, Оберон. Просто ем гребаную кашу. — Ты стонешь, — отрезал он, и теперь его взгляд метнулся ко мне — яростный, горячий, полный того, что он отчаянно пытался скрыть за маской надменного ублюдка. — Как шлюха в борделе. На глазах у всего лагеря. Тишина. Звенящая, ледяная тишина. Я медленно, очень медленно, поставила миску на землю. Потом повернулась к нему. Полностью. Наши лица оказались в дюйме друг от друга. — Повтори, — прошипела я. Оберон стиснул зубы. Я видела борьбу на его лице — между желанием удержать маску безразличного, высокомерного короля и чем-то другим. Чем-то более горячим, более живым. Чем-то, что он боялся показать. — Ты слышала, — выдавил он сквозь зубы. — Да, слышала, — я наклонилась ближе, так что наши носы почти соприкоснулись. Моё дыхание смешалось с его. — И знаешь что? Это не моя проблема, что еда в этом мире настолько магически насыщена, что от неё хочется кончить. Это не моя проблема, что все эти фейри пялятся, словно никогда не видели, как смертная ест. Я сделала паузу, и мой голос стал тише, опаснее: — И это определённо не моя проблема, что ты не можешь справиться с тем, что твоя метка выдаёт все твои чувства. Его глаза расширились. Совсем чуть-чуть, но я заметила. Попался. Я усмехнулась — медленно, зло, торжествующе: — Да, я почувствовала. Всё. Через эту штуку на моём запястье, про которую ты, кстати, забыл предупредить, что она работает в обе стороны. Так что не ври мне, Оберон. Ты злишься не потому, что я веду себя непристойно. Ты злишься, потому что они смотрят. И тебе это не нравится. Молчание. Тяжёлое. Давящее. Его дыхание было коротким, рваным. Я видела, как его челюсть ходит ходуном, как пальцы сжимаются и разжимаются за спиной, словно он хотел что-то сломать. Или кого-то задушить. — Я не... — начал он, но голос сорвался. — Не ври, — перебила я твёрдо. — Я чувствую тебя, помнишь? Каждую гребаную эмоцию. Ревность. Ярость. Желание. — Я наклонила голову, изучая его лицо — напряжённое, почти болезненное. — Так что либо признай это, либо заткнись и дай мне доесть в покое. Оберон смотрел на меня долго. Слишком долго. В его янтарных глазах плескалась буря — ярость, желание, что-то тёмное и опасное, что заставило моё сердце пропустить удар. Потом он медленно, с усилием, выдохнул и отвернулся. — Ешь, — бросил он. Голос был ровным, контролируемым, но я слышала напряжение под ним, как натянутую до предела струну. — Но тихо. Если можешь. Я усмехнулась: — Постараюсь. Но не обещаю. Я взяла миску обратно и зачерпнула ложку. На этот раз я сжала губы, подавляя звук, но магия всё равно текла по венам, пульсировала под кожей, и метка на запястье снова вспыхнула — передавая мне его эмоции. Желание. Яростное, голодное, едва сдерживаемое. Ревность — жгучую, иррациональную. И под всем этим — нечто мягкое, тёплое, что заставило что-то сжаться в груди. Забота. Я прикусила губу, подавляя улыбку, и продолжила есть. Тихо. Но с каждым глотком чувствуя, как его взгляд возвращается ко мне — короткие, крадущиеся взгляды, что он думал, я не замечу. Король Лета ревновал. И это было... восхитительно. *** Телега снова тронулась в путь. Верёвки впивались в запястья, брезент душил, пропуская внутрь лишь узкие полоски золотого света. Но я почти не замечала дискомфорта. Магия в крови пульсировала мягко, согревая изнутри, притупляя боль. Я чувствовала себя... хорошо. Сильнее, чем за последние сутки. Яснее. Живее. Оберон лежал рядом, но не касался меня. Плечо, которое раньше прижималось к моему, теперь было на дюйм дальше. Он молчал, смотрел в брезент над головой, челюсть напряжена, губы сжаты в тонкую линию. Дулся. Король Лета, изгнанный и связанный, лежащий в телеге бандитов, дулся, как обиженный ребёнок. Я сдержала усмешку. — Ты всё ещё злишься? — спросила я тихо. Он не ответил. Даже не повернул головы. — Серьёзно? — Я приподняла бровь. — Игнорируешь меня? Молчание. — Оберон. Ничего. — Эй, Ваше Высокомерие, — я толкнула его плечом. — Я с тобой разговариваю. Он наконец повернул голову, и взгляд был ледяным: — У меня нет желания разговаривать. — Ага, понятно, — я кивнула. — Ты дуешься. — Я не дуюсь, — отрезал он, и в голосе прозвучала та самая королевская надменность, что всегда выводила меня из себя. — Я обдумываю стратегию. — Ага. Обдумываешь, — я усмехнулась. — С таким лицом, словно тебя заставили есть лимоны. Ну да, очень стратегически. Его челюсть напряглась ещё сильнее: — Кейт... — Слушай, если ты злишься из-за того, что я почувствовала твои эмоции через метку, то это не моя вина, — сказала я спокойно. — Ты тот, кто её оставил. Без предупреждения, кстати. Так что если тебе не нравится, что я знаю, когда ты ревнуешь... — Я не ревновал, — перебил он резко. — Конечно, — я кивнула, изображая серьёзность. — Ты просто назвал меня шлюхой из чистой заботы о моей репутации. Очень благородно с твоей стороны. Оберон выдохнул — долго, устало, словно все силы разом покинули его: — Я не должен был так говорить. — Нет, не должен был, — согласилась я. — Но ты сказал. И знаешь что? Мне плевать. Потому что я знаю, почему ты это сказал. Он повернул голову, встретил мой взгляд: — Почему? — Потому что ты боялся, — ответила я просто. — Боялся того, что все эти фейри смотрели на меня. Боялся того, что чувствовал. Боялся, что я это пойму. — Я пожала плечами, насколько позволяли связанные руки. — И вместо того, чтобы признать это, ты решил быть ублюдком. Как обычно. Молчание. Он смотрел на меня долго — изучающе, словно видел что-то, чего не замечал раньше. — Это не из-за ревности, — сказал он наконец, и голос был жёстким. — Это была забота. Я приподняла бровь: — Забота? Серьёзно? — Да, — он повернулся ко мне полностью, и в янтарных глазах плескалась ярость — не на меня, на ситуацию. — Потому что ты не понимала, что делаешь. Те звуки, что ты издавала... Они были на грани. Все. Каждый фейри в том лагере балансировал между желанием и жаждой наживы. Я чувствовал это. Их желание взять тебя прямо там, на глазах у всех. И единственное, что их сдерживало, — это то, что ты стоила больше нетронутой. Холодок пробежал по спине. Я усмехнулась, хотя внутри всё похолодело: — Забота. От того, кто наверняка творил вещи и похуже. Он замер. На секунду. Две. Потом его губы изогнулись в кривой усмешке, без тепла, без юмора: — Я никогда не отрицал, что я чудовище, Кейт. Я Король Лета. Я правил веками. Делал выбор, от которого смертные сошли бы с ума. Убивал. Пытал. Разрушал. — Пауза, и взгляд стал жёстче. — Но я никогда, никогда не брал женщину против её воли. И никогда не позволял своим людям делать это в моём присутствии. Тишина. Я смотрела на него, изучая лицо. Напряжённую челюсть. Слишком твёрдый взгляд. Слишком уверенный тон. Слишком. И что-то внутри меня — интуиция хакера, привыкшей видеть ложь в коде и людях — почувствовало фальшь. Не в словах. В том, как он их произнёс. — Никогда? — повторила я медленно, приподняв бровь. — Ни разу за все твои века? Что-то мелькнуло в его глазах. Слишком быстро. Слишком тёмное. — Никогда, — повторил он, но голос дрогнул. Едва заметно. Но я услышала. — Ты лжёшь, — сказала я спокойно. Он замер: — Что? — Ты лжёшь, — повторила я, встречая его взгляд. — Не мне. Себе. Я вижу это. Слышу. — Я сделала паузу. — Что случилось, Оберон? Молчание натянулось, как струна. Он смотрел на меня — долго, изучающе. Словно пытался решить, стоит ли говорить правду. Потом отвёл взгляд. Сжал кулаки так сильно, что верёвки врезались в кожу. — Это было недавно, — сказал он тихо. — До того, как я попал в мир смертных. Сердце ёкнуло. Он молчал долго. Смотрел в брезентовый потолок телеги, словно искал там слова. Потом выдохнул: — Её звали Элиза. Она была смертной. Охотой Морфроста, Короля Зимы. Мой... — он усмехнулся горько, — назовём его соперником. У нас с ним давняя вражда. Личные обиды. Вечные ссоры. Политические игры. Мы ненавидели друг друга веками. Я слушала молча, чувствуя, как напряжение нарастает. — Морфрост забрал её в Подгорье. Сделал своей пленницей. Я узнал об этом и решил... — он сжал челюсть, — насолить ему. Предложил Элизе защиту в моём царстве. Убежище. Свободу от Зимы. Пауза. — Она не только отказала. Она оскорбила меня. Публично. При моих подданных. Сказала, что предпочтёт остаться пленницей Морфроста, чем принять что-либо от меня. Что я не лучше него. Что я такой же монстр, просто в другой обёртке. Его голос стал жёстче: — Уязвлённая гордость — жалкое оправдание для того, что я сделал дальше. Но это всё, что у меня было в тот момент. Холод пополз по позвоночнику. — Что ты сделал? — Я загнал её в угол, — его голос был ровным, но в нём звучала боль. Старая. Глубокая. — Притащил в свою спальню. Я сказал, что раз она так презирает меня, то пусть хотя бы узнает, почему должна бояться. Что если она считает меня монстром, я покажу ей, насколько она права. Он замолчал, сжав зубы. — Я начал. Прижал к стене. Сорвал с неё одежду. Она сопротивлялась, царапалась, кричала. Но я был сильнее. Намного сильнее. И я... — Выдох. Надломленный. — Я собирался... Хотел... Чтобы показать ей.... Чтобы унизить. Отомстить за оскорбление. Тошнота поднялась к горлу. — Но? — Она отбилась, — он усмехнулся горько, и в усмешке было самоуничижение. — Укусила меня за плечо — так сильно, что я почувствовал вкус собственной крови. А потом ударила в горло. Просто кулаком. Точно. Жёстко. Пока я задыхался, она сбежала. Пауза. — Не беспомощная смертная, как я думал. Я выдохнула, чувствуя странную смесь облегчения и отвращения. — Хорошо, что она смогла. — Да, — он кивнул. — Хорошо. Молчание. Но он не закончил. Я видела это по напряжению в плечах, по тому, как он снова сжал кулаки. — Это ещё не конец истории, — сказала я тихо. — Верно? Он выдохнул — долго, надломленно: — Нет. Не конец. Пауза. Словно он собирался с силами. — После того случая я был безумен. Одержим. Я не мог думать ни о чём другом. Только о ней. О том, как она меня отвергла. Унизила. Сбежала. — Его голос стал тише, жёстче. — Я хотел её вернуть. Хотел наказать и её, и Морфроста. Доказать, что я сильнее. Что никто не смеет так со мной поступать. Холод сжал сердце. — Что ты сделал? — Я выследил её, — ответил он ровно. — Узнал, что она должна уйти через портал в мир смертных на седьмой день. Я пришёл туда. Ждал. Собирался забрать её. Силой, если понадобится. Он замолчал, и в глазах плеснулось что-то тёмное: — Но появился Морфрост. Он пришёл за ней первым. И я... — Выдох. — Я напал на него. Была битва. Я помню ярость. Безумие, которое застилало глаза. Магию, что рвалась наружу, разрушая всё вокруг. Я хотел убить его. Стереть с лица земли. Забрать то, что он считал своим. Его голос дрогнул: — А потом появилась Верена. Королева Весны. Она метнула стрелу. Я помню, как она пронзила... — Он замолчал, закрыв глаза. — Пронзила тело Элизы. Дыхание перехватило. — Она...? — Я не знаю, — он покачал головой, не открывая глаз. — Морфрост... его лицо. Безумие. Отчаяние. Ярость фейри, который потерял самое ценное. Я помню, как его магия взорвалась. Как меня швырнуло на камни. Боль. Тьма. Пауза. — Следующее воспоминание — уже в человеческом мире. — Он открыл глаза, встретил мой взгляд. — Я не знаю, что случилось между тем моментом и пробуждением. Не знаю, жива ли Элиза. Не знаю, кто меня изгнал и почему. Морфрост? Верена? Оба? Он выдохнул: — Но я знаю одно. Всё началось с того момента, когда я решил, что имею право взять силой то, что мне не принадлежит. Когда я позволил гордыне и одержимости управлять мной. — Горькая усмешка. — Может, это и есть моё наказание. Потерять всё за то, что я пытался забрать чужое. Тишина легла между нами — тяжёлая, давящая. Я смотрела на него, переваривая услышанное. Элиза. Морфрост. Верена. Битва у портала. Стрела. Изгнание. — Ты думаешь, она мертва? — спросила я тихо. — Не знаю, — его голос был пустым. — Стрела Верены пронзила её. Если Морфрост успел... если он спас её... — Он замолчал. — Или, может, я просто хочу верить, что она жива. Чтобы моя вина была чуть меньше. — Это не снимает вины, — сказала я осторожно. — Я знаю, — он встретил мой взгляд. — Нет мне оправдания. Никакого. Я чудовище, Кейт. Настоящее. Потому что я сделал это не от безумия. Я выбрал. Снова и снова. Сначала попытался взять силой. Потом преследовал. Потом напал на Морфроста, зная, что Элиза окажется между нами. — Пауза. — Я виноват в том, что с ней случилось. Полностью. Молчание. Я не знала, что сказать. Часть меня хотела отстраниться. Назвать его тем, кем он себя назвал — монстром. Но другая часть... видела боль в его глазах. Настоящую. Глубокую. Ту, что разъедала изнутри. — Ты помнишь это, — сказала я наконец. — Ты знаешь, что сделал. Не пытаешься оправдать. Не перекладываешь вину. — Это не делает меня лучше, — жёстко ответил он. — Нет, — согласилась я. — Не делает. Но это показывает, что ты понимаешь. Что тебе не всё равно. — Я встретила его взгляд. — И, может быть, это единственное, что у тебя есть сейчас. Понимание. Боль. Желание не повторять. Он смотрел на меня долго, словно не веря: — Ты не презираешь меня? — Я не говорила этого, — я усмехнулась без юмора. — То, что ты сделал... отвратительно. Чудовищно. И если бы Элиза была здесь, я бы дала ей нож, чтобы она сама решила, что с тобой делать. — Пауза. — Но её нет. Есть только мы. И я вижу, что ты помнишь. Что тебе больно. Что ты, может быть, пытаешься быть другим. — Может быть, — повторил он тихо. — Не слишком обнадёживающе. — Но честно, — ответила я. — И это больше, чем многие чудовища могут сказать. Молчание. Метка на запястье пульсировала — тихо, мерно. Словно чувствовала его эмоции. Боль. Стыд. Отчаяние. — Ты выслушала, — выдохнул он наконец, и в его голосе была такая сырая признательность, что я почувствовала её физически. — Не отвернулась. Не осудила сразу. — Не делай из этого что-то большее, — я покачала головой. — Просто не давай мне повода пожалеть об этом разговоре. — Не дам, — его губы дрогнули в подобии улыбки. Печальной. Искренней. Молчание растянулось между нами. Тяжёлое, но честное. — Хорошо, что они слишком жадные, — сказал он наконец, возвращаясь к прежней теме. — Иначе мне пришлось бы снова смотреть, как кто-то пытается сделать то, что я сам чуть не совершил. И быть бесполезным. Связанным. Беспомощным. Как тогда, когда Верена метнула стрелу. — Да, — выдохнула я. — Хорошо. Пауза. — Так что прекращай дуться и расскажи мне про Элтариан, — сказала я, стараясь сменить тему. — Какой он? Оберон помедлил, потом выдохнул. Благодарный за возможность отвлечься. Когда заговорил снова, в голосе прозвучала смесь гордости и ностальгии: — Элтариан... один из красивейших городов Подгорья. Весь утопает в вечном лете — золотые крыши, цветущие сады между зданий, реки цвета мёда и янтаря. Деревья с кронами из живого огня растут прямо посреди улиц. Магия там настолько густая, что её можно почувствовать кожей, попробовать на вкус в каждом вдохе. Его взгляд стал отстранённым, погружённым в воспоминания. — Здания — высокие, изящные, из белого камня, который светится изнутри на закате. Балконы увиты виноградом, что цветёт круглый год. Фонтаны на площадях никогда не замерзают, вода в них переливается всеми цветами радуги. Воздух пахнет мёдом, цветами, чем-то пряным и сладким одновременно. Я слушала, зачарованная, представляя картину, что он рисовал словами. — Город расположен недалеко от столицы, — продолжил он. — День пути до моего дворца. Может, меньше, если не останавливаться. — Пауза, и голос стал тише. — Что на руку. Ближе к дому. Ближе к тем, кто, возможно, ещё помнит настоящего короля. Надежда кольнула в груди. — Значит, там могут быть те, кто тебе предан? — Возможно, — он не звучал уверенным. — Если они ещё живы. Если мой двойник не зачистил всех, кто мог бы помнить правду. Я сглотнула, чувствуя, как во рту пересыхает. — Этот аукцион... — я заставила себя произнести это вслух. — Где нас продадут как товар. Это... это нелегально, да? Чёрный рынок? Работорговля? Оберон медленно покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то тяжёлое. — Аукционы Подгорья... это не подпольные сделки в тёмных подвалах, Кейт. Это часть нашего мира. Легальная. Узаконенная. У фейри торговля — в крови. Мы покупаем, продаём, обмениваем, загоняем в долги. Услуги за услуги. Жизни за жизни. Это наша природа. Наша суть. Я нахмурилась: — Ты хочешь сказать, что рабство... нормально здесь? — Рабство, — он усмехнулся горько, — это слишком грубое слово. Здесь это называют «контрактами». «Долговыми обязательствами». «Временной собственностью». — Пауза. — Но суть та же. Тебя покупают. Ты принадлежишь кому-то. Пока контракт не выполнен. Или пока твой владелец не решит продать тебя дальше. Холод пробежал по спине. — И это... законно? — Полностью, — он посмотрел на меня, и в золотых глазах я увидела что-то тёмное, горькое. — Рынки работают в каждом крупном городе. Элтариан — один из самых больших. Там продают всё и всех. Артефакты, оружие, редкие травы, живой товар. Живой товар. Меня затошнило. — А ты... — я замолчала, не уверенная, хочу ли услышать ответ. Но всё же закончила: — Ты когда-нибудь покупал? Тишина натянулась, как струна. Оберон не ответил сразу. Просто смотрел куда-то вдаль, сжав челюсть. Потом выдохнул: — Да. Одно слово. Простое. Честное. И оно ударило сильнее, чем я ожидала. — Я был Королём, — продолжил он тихо. — Мне служили тысячи. Но не все приходили добровольно. Некоторых я покупал. На рынках. На аукционах. — Пауза. — Рабынь. Слуг. Воинов. Тех, кто задолжал. Тех, кого продали их же семьи за долги. Он повернулся, встретил мой взгляд. — Я не извиняюсь за это. Таков мир Подгорья. Такова наша культура. Если ты здесь слаб, если задолжал, если проиграл — ты становишься чьей-то собственностью. — Голос стал жёстче. — Я играл по этим правилам. Потому что это единственные правила, которые здесь работают. Я молчала, переваривая его слова. Часть меня хотела возмутиться, закричать, ещё раз назвать его чудовищем. Но другая часть — та, что выросла на улицах Белфаста, что видела, как люди продают друг друга за дозу, за деньги, за выживание — понимала. Мир не чёрно-белый. Никогда не был. — Значит, ты знаешь, как это работает, — сказала я ровно. — Изнутри. Оберон задумался, взгляд стал отстранённым, словно он погрузился в воспоминания. — Аукционы проходят на открытых площадях, — начал он медленно. — Обычно в центре города. Там строят помост — деревянный, высокий, чтобы все видели товар. Покупатели стоят внизу, в толпе. Охрана окружает помост — минимум десять фейри, вооружённых, с рунами подавления магии на доспехах. — Руны подавления? — Чтобы товар не мог использовать силу и сбежать, — пояснил он. — Они работают в радиусе примерно пятидесяти метров от помоста. Любая магия внутри этого круга глохнет. Даже у зрителей. — А оружие? — Оружие работает, — он криво усмехнулся. — Магия подавлена, но физическая сила — нет. Поэтому охрана всегда при клинках. Я кивнула, запоминая: — Дальше. Что с товаром? — Товар держат в клетках за помостом. Перед продажей выводят на помост по одному. Раздевают — частично или полностью, зависит от типа товара. — Его голос стал холоднее. — Покупатели должны видеть, что покупают. Осматривают, оценивают. Иногда... трогают. Проверяют. Желудок свело. — Трогают? — Это товар, Кейт, — он посмотрел на меня тяжело. — Покупатели хотят убедиться, что он качественный. Здоровый. Без скрытых изъянов. Я сжала кулаки, ногти впились в ладони. — И охрана просто стоит и смотрит? — Охрана следит, чтобы покупатели не повредили товар до покупки, — ответил он. — Но осмотр... разрешён. Ярость вспыхнула в груди — горячая, слепящая. — Чёртовы ублюдки... — Добро пожаловать в Подгорье, — его голос был полон горечи. — Здесь нет морали смертного мира. Здесь есть сила, долги и контракты. И если ты на той стороне сделки, где тебя продают... — он не закончил. Не нужно было. Я понимала. Меня выставят на помост. Разденут. Будут трогать, осматривать, оценивать, как кусок мяса. А потом продадут тому, кто заплатит больше. И я ничего не смогу с этим сделать. Если не сбегу. — Значит, момент побега — это суматоха, — я заставила себя сосредоточиться, отбросить панику. — Когда толпа собирается, когда внимание на помосте, когда охрана отвлечена... — Да, — Оберон кивнул. — Но есть проблема. Нас будут держать в клетках до самого момента выставления. Клетки охраняются. Когда выведут на помост, руки будут связаны, возможно, закованы. Магия подавлена. Охрана вокруг. — Но толпа, — я настаивала. — Там будут сотни фейри. Хаос. Если устроить панику... — Если устроить панику, охрана начнёт убивать, — жёстко сказал он. — Они не церемонятся. Беглеца убивают на месте. Это часть правил. Чтобы другой товар не думал о побеге. Чёрт. Я откинула голову назад, уставившись в брезентовый потолок телеги. Клетки. Охрана. Связанные руки. Руны подавления. Смерть за попытку побега. Шансов не было. Совсем. Но я никогда не была хороша в принятии поражения. — Тогда придумаем что-то ещё, — твёрдо сказала я. Оберон посмотрел на меня — долго, изучающе. Потом его губы дрогнули в подобии улыбки: — Твоя уверенность... безумна. Но... — он помолчал, — заразительна. — Держись за неё, — я встретила его взгляд. — Потому что это всё, что у нас есть. Он кивнул, и на мгновение между нами повисла тишина — не тяжёлая, а почти спокойная. А потом грудь сжало. Сначала едва заметно, как предчувствие, как тень чего-то большего. Я вдохнула глубже, пытаясь разобраться, что это… И тогда это ударило. Резко, сильно, словно невидимая рука прошла сквозь рёбра и сжала сердце в кулак. Я задохнулась. Холодный пот мгновенно выступил на лбу. Сердце заколотилось так бешено, что я слышала его в ушах. Кожа покрылась мурашками, руки задрожали. — Кейт? — голос Оберона был встревоженным. — Что с тобой? Я не могла ответить, не могла дышать. Что-то внутри меня болезненно тянуло вправо, к краю телеги. Иди. — Кейт! — он подался ближе, связанные руки потянулись ко мне. — Говори со мной. Тебе плохо? Это еда? Тьма, я так и знал, что еда фейри... — Нет, — выдавила я сквозь стиснутые зубы. Мне нужно было увидеть. Я неуклюже развернулась, связанные руки мешали, и поползла к краю телеги, к брезенту, к щели в ткани. — Кейт, что ты делаешь?! Я не ответила. Добралась до края, нашла дыру в брезенте и заглянула наружу. И мир остановился. Мы ехали по узкой дороге вдоль обрыва. Слева — серая скала, поросшая золотыми лишайниками. Справа — пропасть. А внизу простирался лес. Осенний. Деревья с корой цвета ржавчины и старой крови. Листья — багровые, медные, тёмно-золотые — кружились в воздухе, падали медленно, бесконечно. Туман клубился между стволами. Запах холодного дождя, гниющей листвы, дыма. Магия поднялась из осеннего леса — холодная, древняя. И что-то внутри меня разорвалось. Как будто кто-то распечатал коробку, запертую двадцать пять лет. Как будто нить, связывающая меня с этим лесом, натянулась — туго, больно, невозможно. Дом. Слово обожгло изнутри, вырвалось раньше, чем я успела его задушить. Слёзы хлынули — горячие, непрошеные. Руки дрожали, горло сжалось. Я хотела спрыгнуть с телеги, скатиться вниз по склону, нырнуть в этот туман и больше никогда не выходить. И это было неправильно. Чертовски, невозможно неправильно. Потому что я никогда не была в этом лесу. Правда?