Глава 10

— Потрудись объяснить, что ты имеешь в виду, — с напором смотрит на моего мужа Давид.

Вскидываю взгляд и натыкаюсь им на сверлящие мое нутро черные глаза Горского.

— Ты же мужик, — фыркает Олег, подмигивая при этом Давиду как старому знакомому, — нам спиногрызов заделать раз плюнуть. Поищи по бывшим, может, завалялись где. Чернявенькие такие детишки. Мы ж не женщины, чтобы девять месяцев с пузом ходить.

И смеется лошадиным смехом, словно то, что он сказал, весело.

— Ты идиот? Или притворяешься? — холодно осаждает его Горский, не церемонясь и не потакая его дурацким шуткам. — Нужен наследник двух семей, а не только моей. И нет, я, в отличие от некоторых, внимательно слежу за своими связями.

Облизываю губы и кидаю несчастный взгляд на Олега, сижу вся красная, на нервах, не понимая, как он мог так меня подставить. Да, сказал очевидную глупость, но зерно сомнения в души всем посеял.

Теперь у них зародятся подозрения, начнут приглядываться к детям, сравнивать их с родителями. Или я себя накручиваю и они просто еще раз убедятся в недалекости моего мужа? Господи, какой стыд!

— Олег, ну право слово! Я-то думала, что ты действительно что-то стоящее предложишь, — упрекает моего мужа мама, переводя умоляющий взгляд на Давида. — То есть выход только один? — хватается тут же за сердце, будто ей лишь от одной мысли об этом плохо. — Решено, дети мои! — подается вдруг вперед, глядя на Давида и Милану. — Вам нужно слетать на острова. Говорят, теплый климат отлично влияет на деторождение. Глядишь, Миланка беременная вернется.

Никто этого не замечает, но я вижу, как мимолетно, всего на секунду кривится Давид.

— Да господи, мама, хватит! — Милана комкает салфетку и бросает ее на стол. — Прекрати! Просто прекрати! — Она демонстративно уходит, шатаясь и взмахивая руками, продолжая ругаться с кем-то невидимым. Сестра выглядит безумной, и это действительно пугает.

— Иди-иди! — летит ей вдогонку визгливый голос мамы. — Проспись! А лучше скатайся для разнообразия в больницу к отцу, пусть тебя прокапают, так хоть протрезвеешь и начнешь думать о потомстве! Господи, я сойду с ума в этом доме! — возмущается она, опрокидывая в себя стакан холодной воды.

В этот момент мимо проносятся Том и Гектор, вереща, как племя индейцев, а за ними потешно бегает Глафира, раскинув руки.

— Простите, не уследила за ними, — извиняется впопыхах. И я ее прекрасно понимаю: дети от вынужденного безделья совершенно сорвались с цепи. С ними нужно заниматься, чтобы расходовалась неуемная энергия, но кому это делать, если все заняты этим чертовым наследством?!

Вдруг раздается громкий звук. Звонок в дверь. Мать подрывается, в панике начинает оглядывать всё наше семейство.

— О боже, я совсем забыла, — кладет ладонь на грудь, смотрит на часы. — Это Ролдугин, я его пригласила сегодня. У меня появилась идея устроить аукцион и распродать дедов антиквариат до того момента, как нас объявят банкротами. Ева, ты же понимаешь, что потом у него не будет никакой ценности? Как хорошо, что я заранее позаботилась, еще когда старик заболел, и перевезла часть предметов искусств сюда. Я же не думала, что дом достанется тебе, Ева! Надеюсь, ты не захочешь перетаскивать обратно эти вещи?

— Мне всё равно, — качаю головой, пытаясь понять, с чем связан мамин переполох.

На ней просто лица нет. Ну, пришел оценщик, в чем же проблема? Мамина рьяная деятельность по поводу аукциона вызывает недоумение, но спорить я не решаюсь, чтобы меня не объявили меркантильной бедной родственницей, которая вцепилась в дедовы вещи.

Мама глубоко дышит, стараясь успокоить дыхание, а затем смотрит четко на меня.

— Спрячь детей!

— Что? — не понимаю, что она имеет в виду.

И как она себе это представляет? Она не замечает от меня отклика и обращается уже к балующимся близнецам, которые прыгают на старинном кресле, пытаясь на нем поместиться вдвоем.

— Так, Том и Гектор, верно? Как вас там… — слегка морщится, даже имена запомнить не может, кажется. — Никакая я вам не бабушка, поняли?

— Мама! — подбегаю к детям и пытаюсь прикрыть им уши, но рук катастрофически не хватает, а от Олега помощи ждать и не стоит.

— Что «мама»? — фыркает. — Зовите меня Стефания, ясно?

Затем выпрямляется, когда на пороге появляется представительный мужчина.

— Григорий Александрович, так рада вас видеть. Как раз к завтраку подоспели. Присаживайтесь, Глафира принесет вам приборы. Вы же не откажетесь от чашечки кофе?

И эта поразительная мамина метаморфоза окончательно выводит меня из себя. Вот оно, истинное лицемерие Стоцких — на людях милые, обворожительные люди, дома же — тираны и деспоты, показывающие свое истинное лицо. Скрежещу зубами, прикрываю глаза, делаю глубокие вдохи-выдохи. Стискиваю кулаки… Не помогает.

— Доброе утро! — раздается приятный баритон гостя. — Надеюсь, не помешал?

— Нет, что вы, мы все так рады вас… — лопочет было мама, но договорить я ей не даю.

Резко встаю, практически опрокидывая стул назад. Нервы сдают окончательно. Терпение, до этого висевшее на волоске, лопнуло. Как она смеет так отвратительно вести себя при моих детях, ее родных внуках, и в то же время лебезить перед каким-то незнакомцем?!

— Мы уезжаем! — говорю резко, сама поражаясь грубости собственного тона.

Все в таком шоке от меня, что смотрят пристально, не отрываясь. Вот только мама — единственная, кто больше обеспокоен мнением гостя.

— Я, видимо, не вовремя, — говорит он, неловко переминаясь с ноги на ногу и переводя взгляд с меня на мать.

Последняя кидает в мою сторону предупреждающий взгляд. В детстве я его опасалась. Он не сулил мне ничего хорошего. Вот только сейчас мне нет никакого дела до репутации семьи Стоцких. В конце концов, я уже давно не ношу эту гнилую фамилию.

— Ев, — осторожно трогает меня за руку Олег, почему-то не раздражаясь, как обычно, а окидывая взглядом мою фигуру. — Не кипятись, с кем не бывает. Может, нам стоит?..

— Нет, мы не останемся в этом доме, где ни во что не ставят моих детей! — заявляю твердо, взбешенная тем, что муж не поддерживает моих решений, особенно в присутствии посторонних.

Я ведь для него это делаю… Делала… И выдергивая руку из ладони мужа, спешу к лестнице. Но возглас матери заставляет меня остановиться и замереть на первой ступеньке.

— Ева! — кричит она, бросая гостя стоять посреди столовой с открытым от изумления ртом.

Она догоняет меня с искривленным от ярости лицом, затаскивая в библиотеку и захлопывая дверь. Поджимаю губы. Что, не хочет, чтобы нашу ссору слышал ее разлюбезный гость?

— Я вас не пущу! — раздается истеричный визг, аж уши прочистить хочется. — Что о нас подумают люди? Скоро намечается аукцион! Не позорь меня перед Ролдугиным!

Оборачиваюсь и окидываю ее презрительным взглядом.

— Ты сама себя опозорила, мама. Только и думаешь об общественном мнении. А что у нас за отношения в семье, тебя и вовсе не волнует, правда? Или как тебя называть? Стефания? Ах да, забыла, ты же Степанида!

— Мелкая паршивка, — цедит с яростью сквозь зубы мать, сжимая губы и становясь похожей на злобную ведьму из сказки. — Могла бы и пойти мне навстречу. Разве я многого прошу? Отец в больнице, так что я — за главу семьи, будь добра подчиняться! — переводит дыхание, скалится. — Мало того, что из дома сбежала и вышла замуж непонятно за кого, без нашего одобрения, между прочим, так теперь характер мне вздумала показывать? Могла бы и раньше детей привезти, а не подачки нам сейчас кидать, еще и не вовремя так. Меня не жалеешь, так хоть перед сестрой бы постыдилась, даже на свадьбу к ней не приехала. И смотри, что теперь. Она даже ребенка не может родить.

— А мне что, свечку в ее спальне держать? — задираю подбородок, холодея внутри от этой отповеди, вот только ничего внутри не екает, одна злость пробирает.

— Нет, но… — теряется родительница, осекается, не зная, что добавить, ведь отклика на моем лице не видит.

— А как я веду себя, мама? Ты бы лучше на себя посмотрела. Хоть бы попыталась с внуками наладить общение. Это ты ведь от них отрекаешься, не я! Молодишься? Зачем? Годы уже давно свое взяли.

Вижу, как ее перекашивает гримаса ненависти после моих слов, но я ведь права.

— Прими, что ты уже бабушка. Время даже к тебе неумолимо.

Она не успевает ничего сказать. Не думаю, что даже хочет. В любом случае момент упущен, в библиотеку просачивается Олег. Да с таким выражением лица, словно ожидал увидеть здесь драку буйволов. Усмехаюсь про себя. Решил проявить инициативу и разнять нас?

А вот мать, видя его появление, резко дергается в сторону выхода, громко хлопая дверью. И как только ее присутствие больше не тяготит, обхватываю себя за плечи руками, едва сдерживаюсь от рыданий.

Как же больно внутри, до рези. Мама умеет расковырять рану, надавить на самое больное, перевернуть слова. Да, я сбежала! Но разве бегут из нормальной семьи? Убегают от людей, которые тебя любят? Но у всех своя правда, всегда так было, и ты ничего не докажешь родителям, Ева! Давно пора закрыть эту тему и жить дальше. Но отчего же так тянет в душе пустотой?

— Птенчик, — обращается вдруг ко мне Олег тем прозвищем, которое сто лет не произносил, удивляя нежностью в голосе, подходит ближе и обхватывает меня за плечи. — Мы останемся. Зачем переезжать?

— Мои дети не будут наблюдать за скандалами и лицемерием, незачем им учиться плохому, — обрубаю все его возражения разом, чтобы он и спорить не смел. Его приторный тон и касания раздражают, хочется сбросить его руки, но только он сейчас дает мне утешение. — Разве тебя не оскорбило ее поведение? Она предложила спрятать их, словно они прокаженные, недостойные носители генов Стоцких. Как же, династия.

И такая горечь в моем голосе, что меня саму пробирает.

— Это обидно, не спорю, — кивает муж, крепче стискивая мои плечи и начиная их массировать, — но мало женщин, что могут достойно принять свой возраст. Твоя мать не из таких. Не обращай внимания, недолго осталось. Твой отец в больнице, ты не знаешь, кому сколько отмерено, не нарушай его волю.

Чувствую, что он давит на чувство вины и ответственности. Надо же, как благородно с его стороны. Смотрю на него с подозрением.

— Как ты беспокоишься о моей семье, — прищуриваюсь, глядя на него внимательно, — готов всё ради денег стерпеть? Даже намекнуть, что отец детей не ты! Зачем ты это сделал, Олег?! Ты совсем идиот?

Не выдерживаю, сама опускаюсь до оскорблений.

— Ну, никто же ничего не понял, — усмехается, принимая придурковатый вид, как обычно, словно он ни при чем, а потом подбирается, становясь серьезным: — Так говоришь, будто зазорно хотеть наследство! Деньги обеспечат нам с детьми приличную жизнь.

— Ага, а ты снова спустишь их на гулянки! — освобождаюсь из его объятий, нервно передергивая плечами. Знаем, проходили. — Мы можем продать дедов дом, купить небольшую квартиру и жить по средствам.

Предлагаю наиболее оптимальный вариант. Долго размышляла над этим, так что решение взвешенное.

— Даже не думай, Ева, — угрожающе склоняется надо мной, — мы будем решать эти вопросы вместе. Давай-ка ты успокоишься и съездишь в дом деда, осмотришь свои владения, проверишь, как там дела, а я пока побуду с детьми, заодно проверю, что твоя мама удумала с аукционом.

— Какое тебе до него дело? — вскидываю голову, не понимая намерений мужа.

— А до тебя не дошло, что она хочет наш антиквариат себе прикарманить?

Кривлю лицо, совсем не вникая в то, что он говорит.

— Наш? — вздергиваю бровь, особо не разбираясь в этих тонкостях.

— Конечно, ты невнимательно слушала. Она перевезла его из дома деда, пока он болел, но, по условиям завещания, частично он может нам принадлежать, а возможно, и весь. Надо разобраться. Мне нужна копия завещания с точными указаниями предметов искусства, доставшихся тебе, — деловито потирает руки, глаза загораются, а мне становится противно.

Такое ощущение, что над еще неостывшим трупом дела кружат голодные стервятники. Все хотят урвать кусок пожирнее.

— Я поеду, — соглашаюсь, лишь бы поскорее уйти отсюда. До того противно дышать с этими алчными людьми одним воздухом. — Заеду в дом деда, потом за копией завещания.

Умалчиваю о просьбе матери поискать в документах признаки невменяемости усопшего, не хочу снабжать Олега новыми сведениями. Но у самой неприятно свербит внутри. Будто и я становлюсь участницей каких-то махинаций. Кощунственных, оскорбляющих покойника.

— Ева, ты же знаешь, что мы семья, всё у нас будет хорошо, — Олег подходит ближе и норовит обнять. — Кстати, ты сегодня как конфетка, прихорошилась. Так и хочется тебя съесть…

От банального и неожиданного комплимента тошнит. Мерзкие мурашки ползут по телу, давая мне ясно понять, что муж опротивел окончательно.

— Олег, мне не до этого, отпусти, — выбираюсь из его объятий слишком рьяно и вызывая подозрения, Олег реагирует, усилив хват на запястье и подтягивая к себе, сверлит меня злым взглядом:

— Значит, я верно понял, для него приоделась, губки накрасила, волосы завила, надушилась! Чтобы покрасоваться перед своим бывшим!

— Ничего такого, — отнекиваюсь изо всех сил, безбожно краснея, ведь Олег угадал. — Пусти!

— А меня решила на сухой паек посадить, женушка! — кипятится он, стискивая подбородок пальцами. — Так не пойдет. Ночью будешь в моей постели.

Эта перспектива вызывает тошноту. И видимо, это отражается на моем лице, вон как мужа перекашивает.

— Ночью ты будешь храпеть пьяный! — не удерживаюсь, выкрикивая первое, что приходит на ум, сбрасывая загребущую руку мужа, лишь бы скорее убраться отсюда как можно дальше.

— Я не алкоголик, Ева, — цедит разъяренный Олег, я же толкаю его и выбегаю, наконец, из комнаты.

Прочь из этого дома, прочь!

— За детьми присмотри, будь добр! — бросаю напоследок мужу и ухожу, даже не оборачиваясь.