Глава 32

С того дня у нас возникает перемирие. Пока натянутое, хрупкое, но перемирие. Нельзя сказать, что между нами та же близость, что и была раньше, но того напряжения больше нет. Мы просто не обсуждаем всю эту ситуацию. Опускаем. Обходим стороной. Делаем вид, что ее нет.

Наслаждаемся новой реальностью и играем с детьми, радуемся выстраданному счастью. Вот только наедине остаемся редко. Не сговариваясь стараемся сделать так, чтобы рядом кто-то был, чтобы заполнить тишину и паузы, чтобы замаскировать то, что так хочется спрятать.

Я часто замечаю на себе горячие темные взгляды Горского, но, как только ловлю его взгляд, он его отводит.

— Мам, — обращается ко мне как-то Том, пока Гектор смеется, сидя на спине Давида, который катает его по холлу.

— М? — улыбаюсь и глажу сына по волосам.

— Это теперь наш дом?

От его слов я замираю, не зная, что ответить. Мальчики всё реже спрашивают про Олега и наш домик у моря. Им хорошо здесь. Смотрю на второго сына, который радостно играется с отцом, и внутри разливается тепло.

— Да, думаю, да, — отвечаю и целую его в макушку.

И пусть всё между нами пока ни шатко, ни валко, но ведь это переходный этап, время преодоления трудностей. Тех, что закалят наши отношения больше.

Между нами было шесть лет разлуки, так разве можно позволить деяниям отца встать между нами? Думаю, Давид и сам это понимает, оттого мы и избегаем этой скользкой темы, иначе, не остыв, наговорим друг другу кучу гадостей, которые разрушат наши и без того хрупкие отношения.

— Я возьму детей к маме, она спрашивала про них, — говорит мне как-то в один из дней Давид.

Согласно киваю, я действительно рада, что его матери лучше, как и надеялся Давид, и при поддержке семьи она учится жить заново. Надеюсь, моя свекровь придет в себя.

— Ты с нами?

От вопроса Горского я застываю в ступоре.

— Нет, не сегодня, — качаю отрицательно головой, ведь мне безумно стыдно перед этой женщиной. Она стала такой из-за моего отца, убившего ее мужа. А я же… Я — дочь убийцы…

— Не думай об этом, — садится Давид рядом со мной и притискивает к себе, поглаживая успокаивающими жестами по спине. — Ты не виновата в деяниях своего отца. Никто из нас не виноват, так что лучше завари себе чай и отдохни. Мы с детьми скоро вернемся.

Киваю, а затем он отстраняется. Я следую его совету и отдыхаю, глядя на экран телевизора. Раздумываю о том, что теперь делать дальше. Больше я не намерена сидеть на шее ни одного мужчины. Пора действительно заняться собой и обеспечить подушку безопасности в случае очередных проблем. Составляю план, тщательно записывая каждый пункт в блокнотик. Как вдруг раздается звонок Давида.

— Вы уже подъезжаете? — спрашиваю радостно, с ликованием жду их возвращения.

Всё же быть одной в доме грустно и одиноко. Вот только ответом мне служит тишина.

— Дети пропали, — тяжелый голос Горского раздается глухо, будто он говорит со дна моря.

— Как это? — выдыхаю, резко вставая с дивана.

Мечусь из стороны в сторону, не зная, что делать. Быстро одеваюсь, слышу, как Давид что-то объясняет органам правопорядка.

— Перезвоню, — говорит он и отключается.

Сколько бы я ни набирала его номер, в ответ слышу только длинные гудки. Не мешкая, беру такси и еду к нему. Дергаюсь при каждом шорохе и стучу ногой по полу машины.

— Можно быстрее? — нервозно говорю водителю, на что он ускоряется.

А когда мы подъезжаем, вижу несколько полицейских машин и самого Давида. Плачу таксисту и выбегаю навстречу мужчине. Он ловит меня на подходе и сжимает в объятиях.

— Где они? Где мои мальчики? — кручу головой по сторонам, по щекам текут слезы бессилия, внутри меня пустота.

— Ева! Послушай, — встряхивает меня Давид, заставляя взглянуть на себя. — Сейчас важно сохранять самообладание.

— Почему ты не смотрел за ними? — бью его кулаками по груди, не в силах вынести эту ношу.

Как же так? Почему именно мои близнецы?

— Я отошел на пару минут переговорить с врачом, — виновато отводит глаза.

Он хочет еще что-то сказать, но в этот момент нас окликает один из полицейских.

— Господин Горский! Можно вас на минуту?

— Говорите и мне, я — мать! — истерично кричу.

Руки мои дрожат, боюсь услышать нечто ужасное, ведь сердце мое не на месте. Мужчина дожидается кивка Давида и только потом говорит.

— По камерам видно, что детей увела молодая женщина в возрасте до тридцати. Смотрите, — протягивает нам планшет и показывает на экран. — Вы не узнаете ее? Дети не сопротивлялись, словно знают ее.

Мы с Горским впиваемся взглядами в видео, переглядываемся.

— Милана, — говорим одновременно.

— Это ваша знакомая? — вопросительно произносит мужчина, смотря на нас с Горским.

— Это моя сестра, — сиплю я, прикрывая пальцами горло.

— О, видимо, вам стоит ей позвонить, возможно… — полицейский не договаривает, так как Давид перебивает его резкими словами.

— Милана — пациент данной клиники, так что дети в большой опасности, — напряженный голос наполнен злостью, руки сжаты в кулаки.

— Есть идеи, куда она могла увезти детей? — переводит взгляды с меня на Горского.

Я судорожно вспоминаю все места, где бы она могла быть, но мы не общались с ней последние годы, аккурат после моего отъезда и перестали, так что нынешнюю Милану я и вовсе не знаю. И не представляю, куда она могла пойти. Давид тоже качает головой. Впрочем, я и не удивлена. Судя по их отношениям, он о ней знает даже меньше меня.

— А ваши родители? Может, у них есть предположения? — снова спрашивает полицейский.

Осекаюсь, ведь отец в тюрьме, а мама… Разве она поможет? Смотрю на Давида, он хмурится, но берет телефон и набирает знакомый номер. Вот только после непродолжительного разговора возвращается злой, стискивает кулаки. По виду понимаю, что мать ничего не сказала. Что ж, видимо, придется пойти с тяжелой артиллерией. Набираю Стефанию и жду ответа на свой звонок.

— Я уже сказала Давиду, что ничего не знаю, не старайтесь! — отвечает мне, словно злобная фурия.

Я выжидаю, слушая ее дальнейшую тираду о том, какие мы твари неблагодарные, что бедная Милана, ее девочка, вынуждена была жить с этим монстром Давидом, променявшим ее на замухрышку, то есть меня.

— Я отдам тебе всю дедову коллекцию картин, — иду ва-банк, зная, какую тягу она имеет к этой части наследства.

— Это… — чуть ли не задыхается, а затем берет себя в руки и говорит: — Помнишь, у моего отца был домик в деревне? В последние дни перед клиникой она часто вспоминала тот дом. Я не уверена, но вполне возможно, что…

— Спасибо, — выдыхаю, благодарная за помощь.

— Даже если я не права, ты же сдержишь слово? Я ведь помогла, — говорит заискивающим тоном, отчего я скриплю зубами.

Боже, и почему у всех детей мамы как мамы, а у меня вот такая? Неудивительно, что Милана выросла злобной стервой. Уповаю лишь на то, что она не причинила детям вред. Но учитывая ее состояние… Боже, дай нам сил…

— Поселок Ивановское, — всхлипываю и кидаюсь к Давиду, который крепко обнимает меня, поддерживая в нашей ужасной ситуации.

Весь путь до села, в котором выросла Стефания, а точнее Степанида, я сижу как на иголках. Безумно нервничаю, комкаю кофту, не зная, чем занять руки. Машину подкидывает по ухабам, проселочная дорога всё же не такая ровная, как в городе, но это последнее, что волнует меня сейчас.

И когда мы наконец подъезжаем к нужному заброшенному домишке, я вылетаю из автомобиля первая. А когда слышу смех детей, бегу что есть сил.

***

Слышу голос Миланы, воркующий и в то же время мягкий. Мы оказываемся на заднем дворе, а затем перед нашим взором предстают дети, сидящие на крыльце и играющие с котом. Милана же сидит возле них и держит в руках другого кота.

— Вот так, моя маленькая, — шепчет белой кошечке в своих руках. — Мы все вместе, как ты и хотела.

Тут один из полицейских наступает на что-то, отчего по двору раздается звон. Милана испуганно вскакивает, дети же вскидывают свои головы.

— Мама! — кричат они и бегут в мою сторону.

Присаживаюсь на корточки и со всхлипом обнимаю близнецов, наслаждаясь их детским ароматом.

— С вами всё хорошо? — спрашиваю, всхлипывая, от счастья даже слезы орошают щеки. — Тетя Милана ничего вам не сделала?

— Да, — кивает Том, — тетя Милана сказала, что покажет нам сестренку.

— Да, — повторяет за братом Гек, а потом добавляет, заканчивая фразу брата: — Вот только она почему-то родила кошку.

Последнее он говорит шепотом, постоянно оглядываясь назад на мою сестру.

— Она такая же, как бабушка? — спрашивают невинными голосками близнецы.

— Не совсем, — качаю головой, не желая вдаваться в подробности.

Для Миланы уже готова специальная машина и санитары. Ее аккуратно грузят, однако с кошкой она расставаться не желает. Я со слезами на глазах гляжу на то, как она сюсюкает с хвостатой, и мне так жалко становится ее в этот момент, что грудь болезненным охватывает спазмом.

— Дядя Давид! И вы тут? — радостно подпрыгивают дети, а вот Горский мрачнеет.

Берет детей на руки, а на меня смотрит печально. Документы об установлении отцовства подтверждены тестом ДНК, так что со дня на день близнецам заменят их свидетельства о рождении. Но загвоздка в другом: дети знают, что он их отец, но продолжают называть его «дядя». И это безмерно огорчает последнего.

— Я всегда буду рядом, — шепчет мужчина скорее себе, а не детям. — Ну-ка, кто хочет на аттракционы и мороженого?

Дети ликуют, а я понимаю, чего добивается Давид. Заменить детские воспоминания на нечто другое — веселье, сладости, время с семьей. Самое то. Когда мы едем обратно, а дети засыпают, Давид берет меня за руку и притягивает к себе.

— Я люблю тебя, — шепчет уже мне, прислоняясь своим лбом к моему.

И такая теплота разливается в моей груди от этих слов, что я снова всхлипываю.

— Эй, ты чего? — мягко спрашивает и вытирает большим пальцем слезинку, которая скатывается по моей щеке.

— Слишком много плачу сегодня, — у меня вырывается смешок, после чего я открываю глаза.

— Не могу обещать, что больше этого не будет, — говорит мне в ухо, опаляя горячим дыханием мою кожу. — Но постараюсь, чтобы отныне твои слезы были только от счастья.

— Ну, — чуть отстраняюсь, чтобы посмотреть ему в глаза, — пока что у тебя хорошо получается.

— Значит, я в правильном направлении, — говорит он мне, а затем целует.

И этот поцелуй кружит мне голову, отчего пальчики на ногах поджимаются, а в животе порхают бабочки.

— Давид, — кладу ладони ему на грудь, хочу сказать нечто важное. — Насчет отца…

— Не проси помочь ему, — тут же напрягается он и начинает источать холод.

— Нет-нет, — говорю и вижу, что он расслабляется. — Я просто… Прости.

Он молчит, только пальцы невесомо перебирают мои волосы.

— Всё это в прошлом, милая, — притягивает в свои объятия, оборачивая крупные руки вокруг моего хрупкого тела. — А теперь нам стоит двигаться дальше. Вдвоем.

— Вчетвером, — усмехаюсь и шутливо бью его по плечу, намекая на детей.

— Ах, да, вчетвером, — улыбается он и целует меня в макушку.

Мы едем в сторону города, а у меня в душе такое спокойствие и умиротворение, которого давно не ощущала. Что ж, вот оно. Наше выстраданное счастье с Давидом. Может, всё это к лучшему? Если бы не случилось всего того, что произошло в нашей жизни, то и счастья такого бы не было? Или мы не ценили бы его так сильно. Кто знает…