22 глава

Сижу на бортике бассейна, ноги погружены в теплую воду, но внутри — ледяная пустота. Слова Марата все еще звучат в ушах, отдаются эхом в голове, словно удары колокола: «Через месяц мы оба женимся».

Реальность обрушивается на меня как каток, методично раздавливая остатки иллюзий. Фраза не укладывается в сознании, отскакивает от стенок черепа, как птица в клетке. Может, послышалось? Может, это дурной сон, от которого я сейчас проснусь?

Но нет. Их лица — доказательство жестокой правды.

Марат сидит слева, ссутулившись, опустив плечи — как провинившийся школьник, который все-таки решился сказать правду учителю. В его позе читается усталость от собственной честности. Справа подходит Амир, его движения осторожные, взвешенные. Он опускается на край бассейна, намеренно оставляя между нами пространство — не пропасть, но достаточно, чтобы я могла дышать.

Подсветка бассейна бросает на их лица призрачные синие блики, делая их похожими на утопленников из старых легенд. Или на призраков счастья, которого не будет.

— Аня, — голос Амира звучит спокойно, почти успокаивающе, но в нем слышится напряжение. — Поэтому мы и не лезли в «отношения-отношения». Не играли с тобой в «люблю-не люблю». Понимали, что от нас... уже мало что зависит.

— «Мало что зависит» звучит как «мы тут пешки», — усмехаюсь, хотя внутри все сжимается от боли. Губы кривятся в горькой улыбке. — Вы же оба не из слабых. Сильные, успешные мужчины. Почему все звучит так, словно вас заставили? Словно вы жертвы обстоятельств?

Вода плещется о мои ноги, и каждая волна словно уносит частичку надежды.

— Пешки — нет, — Амир пожимает плечом, и в этом жесте — вся тяжесть мира. — Заложники ситуации — да. Семейные обязательства, бизнес-договоренности, старые долги чести... Паутина, которую нельзя просто взять и разорвать, не разрушив все вокруг. Я не оправдываюсь, Аня. Просто объясняю, почему мы ходили вокруг да около, почему не могли сказать прямо...

— И почему молчали, — глухо добавляет Марат, и его голос звучит как скрип ржавых петель. — Думали, переждем. Привыкнем к мысли о браке. К женщинам, которых выбрали для нас. И никого не заденем при этом. Ни тебя, ни их, ни себя... Вышло как вышло. Потому в тот наш первый раз мы так себя и вели — как последние мудаки.

Тишина повисает между нами, густая, как патока. Сверчки стрекочут в кустах, создавая саундтрек к моему разбитому сердцу.

— Хотите, чтобы я вас поняла? — спрашиваю без агрессии, просто констатируя факт. Голос звучит отстраненно, словно принадлежит кому-то другому.

— Хочу, чтобы ты не чувствовала себя использованной, — Амир смотрит прямо в глаза, и в его взгляде — мольба о прощении. — Мы не хотели этого. Я не хотел, чтобы после всего ты думала, будто мы играли с тобой, пользовались и бросили, когда надоело.

— Злитесь, — честно выдаю, чувствуя, как горечь поднимается в горле. — Обидно. Особенно сейчас, когда я начала... — обрываю себя. — Но спасибо, что сказали. Правда лучше красивой лжи.

— Можешь злиться на меня, — Марат внезапно оживляется, поворачивается ко мне всем телом. В его глазах — отчаянная надежда. — Кричи, ругайся, бей — что угодно. Но не уходи сейчас. Подари нам этот вечер. Последние двадцать дней. Пожалуйста.

Молчу. Слышу, как рядом с домом щелкает автомат подсветки, озаряя дорожки мягким золотым светом. Как в бассейне лениво вздыхают фильтры, перегоняя воду. Как мое сердце медленно разбивается на мелкие осколки. Мир странно устойчив, даже когда внутри меня все рушится.

Боль пульсирует под ребрами — острая, жгучая, непривычная. Откуда она? Почему так больно? Я же знала, что это временно, что у таких историй не бывает счастливого конца...

— Я не уйду, — говорю наконец, и слова даются с трудом. — Пять минут назад хотелось сбежать — да. Убежать и никогда не оглядываться. Сейчас... уже легче. Потому что хоть понятно теперь, почему все именно так. Почему вы держали дистанцию и одновременно не отпускали.

Амир едва заметно кивает, и в его жесте — благодарность.

— Тогда давай больше не думать об этом сегодня? — его голос становится мягче, почти умоляющим. — Побудь просто нашей... Эти двадцать дней. А потом...

— Потом мы все вернемся в реальность, — заканчиваю за него. — Ловлю на слове.

И срываюсь в воду, как в укрытие от боли. Вода смыкается надо мной, заглушая звуки, мысли, чувства. Под водой можно не дышать, не думать, не чувствовать.

Марат смеется — звук получается надломленным — и плюхается следом, создавая фонтан брызг. Амир аккуратно спускается по лестнице, каждое движение выверено и грациозно.

Плаваем молча, иногда прерываясь на шампанское. Пузырьки щекочут горло, алкоголь притупляет боль. Возможно, я и сама хочу эти двадцать дней быть любимой, желанной, единственной. Хочу притвориться, что это навсегда. С ними я могу быть такой.

— Спасибо, что сказали, — повторяю, забираясь на ступеньку. Амир протягивает бокал, и наши пальцы соприкасаются. От этого простого касания по руке бегут искры. — Нет, правда. Неизвестность хуже любой правды. Я все это время пыталась понять сама, строила теории, пока не осознала, что нужно просто спросить напрямую.

— И тебе спасибо, что не швырнула бокал нам в лица, — улыбается Амир, но улыбка не достигает глаз. — А говорить в отношениях всегда лучше молчания. Даже если правда ранит.

— Я берегу стекло, — пытаюсь пошутить, хотя внутри все дрожит. — Экология же.

— И нервы тренера, — хмыкает Марат, и в его голосе прорывается облегчение. — Аня... мне безумно хорошо с тобой. Нам хорошо. Как будто мы на вечном отпуске. Только вместо шведского стола — ты.

— Ага, сравнил, — фыркаю, брызгая в него водой. — Я у вас, значит, омлет и круассан?

— Ты у нас сладкий десерт, от которого развивается зависимость похуже любой другой, — серьезно отвечает Амир, и что-то в его тоне заставляет сердце пропустить удар.

— Точно, — Марат прищуривается, разглядывая меня в синем свете. — Скажу проще: с тобой тихо. Спокойно. Как дома. Как будто можно выдохнуть и быть собой.

Делаю глоток. Шампанское покалывает язык тысячей иголок, и откуда-то приходит странная легкость. Ничего не изменилось — сроки, обязательства, чужие невесты где-то там, в их больших жизнях — но во мне что-то щелкнуло, переключилось. Я знаю правду, и с ней действительно легче жить.

— Я все равно злюсь, — признаюсь, глядя на расходящиеся по воде круги. — Но злость — это не все, что я чувствую. Мне тоже безумно хорошо с вами. Даже зная, что это временно.

— Злись, — мягко говорит Амир, подплывая ближе. — Мне нравится, когда ты злишься. Глаза темнеют, на щеках появляется румянец... Хочется целовать тебя, пока не перестанешь думать обо всем, кроме нас.

— Это он образно выражается, — поясняет Марат с усмешкой. — На самом деле он хочет тебя постоянно. Мы оба хотим.

— Господи... — стону, закрывая лицо руками.

— Вот так, да... — подхватывает Марат, и его голос становится низким, обволакивающим. — Можно я сделаю тебе хорошо? Без сложных слов, без обещаний. Просто... хорошо?

Смеюсь сквозь пальцы:

— С каких это пор ты спрашиваешь разрешения?

— С тех пор, как понял, что могу тебя потерять, — отвечает он с неожиданной серьезностью. — Мне показалось, ты думала о побеге прямо сейчас. О том, чтобы выскочить из воды, схватить одежду и исчезнуть навсегда.

— Становится холодно, — Амир выдыхает мне в шею, и все тело мгновенно покрывается мурашками. — Принесу полотенца.

Он выходит из бассейна, и я невольно провожаю взглядом его фигуру. Свет лампы под козырьком подсвечивает его профиль — собранный, спокойный и невероятно притягательный. Мышцы перекатываются под кожей при каждом движении.

— И что теперь? — спрашиваю, возвращая взгляд к Марату.

— Как и планировали... — отвечает он и подплывает ближе, рассекая воду плавными движениями.

Он не торопится — и это самое важное. Вода теплая, обволакивающая, и от каждого его движения расходятся концентрические круги, переливающиеся в свете подсветки. Марат останавливается на расстоянии вытянутой руки, давая мне пространство, возможность отступить.

Его ладони касаются моих ключиц — невесомо, осторожно, словно я сделана из хрусталя. Пальцы скользят по влажной коже, оставляя за собой дорожки огня. Вода делает каждое прикосновение более интимным, более значимым.

— Ты сейчас сводишь меня с ума, — шепчет он, и его дыхание обжигает мою щеку. — Ты невероятная, знаешь? Настоящая. Живая. Не похожая ни на кого.

Он прижимается ближе, его щека касается моего виска, и из груди вырывается длинный, дрожащий выдох. Все напряжение, вся боль последних минут растворяется в его объятиях.

— Так, — он улыбается, я чувствую это по движению его губ. — Прогресс. Ты больше не отвергаешь комплименты.

— Запиши себе в актив, тренер, — пытаюсь пошутить, но голос предательски дрожит.

— Если ты будешь посылать к черту всех, кто портит тебе жизнь, я готов тренировать тебя вечно, — Марат усмехается мне в ухо, его губы касаются мочки.

— Поцелуй меня... — прошу, и не узнаю собственный голос — низкий, с хрипотцой.

— С удовольствием... — отвечает он.

Его губы накрывают мои, и он увлекает меня под воду. Первая секунда — паника, инстинктивное желание вырваться. Но потом я расслабляюсь, отдаюсь моменту. Вода делает поцелуй невесомым, ирреальным, словно мы целуемся во сне. Меня накрывает теплом — не обжигающим огнем, а мягким, обволакивающим теплом летнего дня.

— Еще, — слышу свой голос, когда мы выныриваем, жадно глотая воздух.

Он послушно повторяет, и этот поцелуй глубже, отчаяннее. Его ладонь соскальзывает с ключиц на плечи, очерчивает талию, другая поддерживает под лопатками. Забота в мелочах — вот что всегда добивает меня в них обоих. Даже сейчас, в пылу страсти, он заботится, чтобы я не ушла под воду, чтобы мне было комфортно.

Они не обещают мне вечную любовь, свадьбу, совместное будущее. Но они дарят мне настоящее — яркое, насыщенное, честное. И, возможно, это больше, чем пустые обещания.

Марат смеется, прижимается лбом к моему носу. Его дыхание сбивчивое, горячее. Пальцы у него теплые, несмотря на прохладный воздух, движения ленивые и уверенные. Он не пытается изменить меня, сделать «идеальной». Он просто принимает такой, какая есть. И впервые за вечер мне не хочется ничего доказывать, притворяться, играть роль.

— Ты дрожишь, — замечает он, проводя ладонью по моей спине. — Холодно?

— Все хорошо... Немного прохладно, но это ничего, — отвечаю, пытаясь улыбнуться.

— А я думал, это я так хорош, — фыркает он и целует уголок моих губ — нежно, почти целомудренно.

Встречаюсь с ним взглядами и понимаю с ужасающей ясностью: я пропала.

Безвозвратно.

Бесповоротно.

Сердце делает кульбит и падает куда-то вниз, в бездну.

Я влюбилась. В обоих. В тех, кто через двадцать дней исчезнет из моей жизни навсегда.

И это самое прекрасное и самое страшное, что со мной случалось.