28 глава

Я существую где-то между полом и стеной в прихожей, словно расплавленный воск, стекший со свечи. Щека прижата к прохладной поверхности так плотно, что на коже остается влажный отпечаток — липкий след слез и потекшей туши. Обои под пальцами шершавые, с мелким геометрическим рельефом, который впивается в кожу тысячами крошечных иголок. Это единственное, что напоминает — я все еще здесь, все еще чувствую, все еще существую.

Пальцы судорожно сжимаются в кулаки — так сильно, что ногти врезаются в ладони, оставляя алые полумесяцы. Боль острая, реальная, она отвлекает от той другой боли — глубокой, вязкой, что разливается по груди черной смолой. Собственное дыхание звучит чужим — прерывистое, рваное, словно я только что вынырнула из-под воды после долгого погружения. Воздух царапает пересохшее горло наждачной бумагой, легкие горят, будто наполнены битым стеклом.

Колени поджаты к груди так отчаянно, что ребра ноют от напряжения, позвоночник выгнут неестественной дугой. Спина затекла, превратилась в один сплошной узел боли, но я не могу пошевелиться, не могу разжать это кольцо, в которое свернулась, пытаясь защититься от мира. И только слезы — они текут своей жизнью, неподвластные воле. Горячие ручейки прокладывают дорожки по щекам, собираются на подбородке, капают на выцветшие джинсы, оставляя темные пятна — как дождь на асфальте.

— Аня? — голос Леры прорывается сквозь ватную толщу, в которую я погружена. Приглушенный, искаженный, будто доносится из другого измерения. Я слышу звук, но смысл доходит с опозданием, как эхо в горах. В ушах звенит — высокая, тонкая нота, как после взрыва. — Ань, боже мой, что случилось?! Что с тобой?

Ее присутствие заполняет прихожую — я чувствую движение воздуха, тепло ее тела, запах духов с нотками жасмина. Она опускается на колени рядом — слышу, как шуршит ткань ее юбки по кафелю, как звякают браслеты на запястье. Теплые ладони осторожно, почти невесомо касаются моего лица — она берет его в свои руки так бережно, словно держит хрустальную вазу, которая может разбиться от неосторожного движения.

Ее пальцы пахнут ванильным кремом для рук — сладко, уютно, как дом. Сквозь пелену слез я вижу ее глаза — обычно искрящиеся весельем карие с золотистыми крапинками, сейчас потемневшие до цвета горького шоколада от тревоги. Брови сдвинуты к переносице, на лбу пролегла глубокая морщинка беспокойства, губы дрожат.

И только в отражении ее взгляда я вдруг вижу себя — растрепанную, с потекшей тушью, оставившей черные реки на щеках, с размазанной помадой, превратившей губы в кровавое пятно. Волосы спутались, прилипли к мокрому лицу. Глаза стеклянные, пустые, как у сломанной куклы. Я выгляжу как существо, у которого вырвали душу и оставили только оболочку — пустую, никому не нужную скорлупу.

— Ань, солнце, ты меня пугаешь... — ее голос срывается, дрожит как осенний лист на ветру. — Скажи хоть слово, пожалуйста... Что произошло?

Она притягивает меня к себе, и я проваливаюсь в ее объятия, как в теплую ванну после долгого дня. Чувствую биение ее сердца через тонкую ткань шелковой блузки — быстрое, встревоженное. Впервые за этот бесконечный день я не сопротивляюсь, не пытаюсь держать лицо. Просто прячусь у нее на груди, как маленький ребенок прячется от грозы, вдыхая знакомый запах — цветочные духи смешиваются с ароматом ее шампуня, создавая коктейль безопасности. Кашемировый свитер мягкий, как облако, и я утыкаюсь в него лицом, оставляя мокрые следы — слезы, тушь, помада, все смешивается в одно пятно отчаяния.

— Он... — голос срывается на всхлип, предательский, жалкий. Горло сжимается спазмом, словно невидимая рука душит изнутри. Я судорожно хватаю ее свитер, комкая нежную ткань в кулаках, держусь за нее как за спасательный круг в штормовом море. — Он живет здесь, Лер... В нашем доме... со своей женой. Они переехали. Они будут жить здесь.

Время останавливается. Я физически чувствую, как каждый мускул в теле Леры напрягается, превращается в камень. Ее дыхание замирает — одна секунда, две, три. Потом она медленно, осторожно отстраняется, держа меня за плечи, и смотрит прямо в глаза. Зрачки расширены до предела, превратив радужку в тонкий ореол, губы приоткрыты в немом вопросе.

— Кто? — одно слово, но в нем столько оттенков — недоверие, страх, злость.

— Амир.

Имя падает между нами как камень в тихий пруд, расходится кругами по тишине. Словно кто-то выключил звук во всей вселенной — нет шума улицы за окном, нет гудения холодильника, нет тиканья часов. Абсолютный вакуум.

Лера медленно выдыхает — я слышу свист воздуха между стиснутыми зубами — и опускается рядом со мной. Садится тяжело, словно ноги больше не держат, прислоняется спиной к стене. Утыкается лбом в согнутые колени, каштановые волосы водопадом падают вперед, скрывая лицо. Но ее ладонь находит мою и сжимает — крепко, до побелевших костяшек, до боли.

— Ты уверена? — голос глухой, приглушенный коленями.

Я киваю. Движение дается с трудом — шейные мышцы окаменели, превратились в натянутые струны.

— Я видела их. Вместе. Внизу, у подъезда. Она... — голос ломается, — она красивая, Лер. Высокая, стильная, идеальная такая... Блондинка в дорогом пальто. А он... — слезы снова накатывают, горячие, соленые, — он назвал меня Настей. При ней. Хотя прекрасно знает мое имя. Смотрел на меня и называл чужим именем.

— Настя? — Лера резко поднимает голову, в глазах недоумение смешивается с гневом. Тушь немного размазалась под нижними веками — она тоже плакала, пока я не видела. — Он назвал тебя Настей? Зачем?

Я снова киваю, и горло сжимается еще туже, грозя совсем перекрыть дыхание. Только сейчас, проговорив это вслух, я понимаю глубину удара. Он ранил не словом, а его отсутствием. Тем, как легко стер меня из своей истории. Вычеркнул. Сделал невидимой, несуществующей. Превратил в «бывшую ученицу», в сноску, в никого.

— Аня, родная... — Лера обнимает меня с такой силой, что ребра протестующе скрипят. Но мне все равно. Мне нужна эта боль, эта теснота, это ощущение, что меня держат, не дают окончательно рассыпаться. — Может, он специально? Чтобы она не узнала твое настоящее имя? Защитить тебя... или себя...

— Я не понимаю, Лер. Ничего не понимаю. — Слова вырываются между всхлипами, каждое дается с трудом. — Почему мне все еще так больно? Почему они оба все еще здесь, внутри меня? — я прижимаю кулак к груди, где болит сильнее всего. — Почему не отпускает? Прошел целый год! Я встречалась с другими, я строила новую жизнь, работала над собой, ходила к психологу... А увидела его — и все рухнуло. Сердце забилось так, будто хочет выпрыгнуть, руки задрожали, ноги подкосились... Как школьница, честное слово.

Лера молчит долгую минуту. Просто гладит меня по спутанным волосам материнским жестом, убирает влажную прядь за ухо, вытирает большим пальцем слезу на щеке. А потом говорит — очень мягко, очень осторожно, ее голос обволакивает как кашемировый плед:

— Потому что это была не просто влюбленность, Анечка. Это было гораздо больше. Глубже. Сильнее. Ты пустила их в самую сердцевину себя, позволила стать частью твоей души. И когда человека оттуда вырывают — а они оба вырвали себя, каждый по-своему — там остается не просто шрам. Там черная дыра, которая засасывает все светлое, все хорошее. Она не всегда болит, иногда просто тихо ноет, напоминает о себе. Но когда источник боли снова рядом, когда ты можешь почувствовать его запах, услышать голос, увидеть эти глаза... Рана открывается заново. Особенно если их было двое. Особенно если ты любила обоих.

Я закрываю глаза, но слезы все равно просачиваются сквозь сомкнутые веки. Они тяжелые, опухшие, горят от соли. Я прижимаюсь лбом к плечу Леры и впервые за долгие месяцы позволяю себе настоящую слабость. Не пытаюсь быть сильной, независимой, самодостаточной. Не надеваю маску «все хорошо». Просто позволяю боли течь через меня — проплакать ее до конца, до полного опустошения, до физической боли в груди от рыданий, до сухости в горле, до головокружения.

*

Позже я лежу в кровати, свернувшись в позу эмбриона под тяжелым пуховым одеялом. Простыни холодные, неприветливые, подушка насквозь мокрая от слез — придется менять наволочку. В комнате темно, только уличный фонарь бросает оранжевый отблеск на потолок через неплотно задернутые шторы.

Лера тихо входит, стараясь не скрипнуть дверью. В руках кружка — слышу, как позвякивает ложка о керамические края. Она ставит чай на прикроватную тумбочку, и комнату заполняет аромат — мята, мед, капля лимона. Пар поднимается вверх призрачными завитками, танцует в луче света.

Она не пытается меня разговорить. Не включает веселую музыку. Не говорит дежурное «все будет хорошо» или «время лечит». Просто садится на край кровати — матрас прогибается под ее весом — и осторожно поправляет одеяло, подтыкая его мне под подбородок. Ее рука на мгновение задерживается на моих волосах — теплая, успокаивающая. Потом встает и выключает ночник. Щелчок выключателя кажется оглушительно громким в тишине. Дверь закрывается с мягким щелчком.

И когда я остаюсь одна в темноте, накрывает второй волной. Острее, больнее, потому что некому больше притворяться. Мысли липкие, как паутина, опутывают сознание, не дают вздохнуть.

Какой он теперь? Изменился ли за этот год? Целует ли он ее так же — медленно, с придыханием, будто растягивает удовольствие? Обнимает ли сзади по утрам, утыкаясь носом в шею? Накручивает ли ее светлые волосы на палец, как делал с моими темными? Смотрит ли в глаза во время... Или для него я была просто эпизодом, мимолетным увлечением, о котором он забыл, как только за мной закрылась дверь?

Может, я все придумала? Может, не было той нежности в его прикосновениях, той жажды в поцелуях? Может, он всегда был таким — холодным, расчетливым, способным вычеркнуть человека из жизни, как ненужную строчку в ежедневнике?

Но если так... почему мне показалось, что его челюсть дрогнула при встрече? Что пальцы сжались в кулак? Что в глазах мелькнуло узнавание, а за ним — что-то похожее на боль? Или я опять выдаю желаемое за действительное?

Я ворочаюсь до рассвета. Простыни сбиваются в ком у ног, подушка падает на пол с глухим стуком. Считаю трещины на потолке — раз, два, три, двадцать семь... Слушаю, как тикают настенные часы — монотонно, безжалостно отсчитывая секунды бессонницы. Где-то за стеной плачет младенец — тонко, жалобно. Потом затихает — мать, наверное, покормила. Город за окном постепенно просыпается — сначала редкие машины, потом все больше, пока шум не сливается в привычный утренний гул.

Но сон так и не приходит.

*

Утром я еду на работу как зомби. Веки словно наждачной бумагой натерли изнутри, в голове густой туман, мысли вязкие, как патока. На щеках — отчетливые следы бессонной ночи, кожа серая, безжизненная, похожая на пергамент. Под глазами — фиолетово-черные круги, которые не скрыл даже самый плотный консилер. Я потратила полтюбика, пытаясь замаскировать следы слез, но это как пластырем заклеивать пулевое ранение.

Волосы собраны кое-как в низкий хвост — не было сил на укладку. Выбившиеся пряди торчат во все стороны, делая меня похожей на растрепанного воробья. Помада забыта на туалетном столике, губы потрескались, на них только прозрачный бальзам. В голове — белый шум, как от ненастроенного радио, мысли проскальзывают, не задерживаясь.

В лифте офисного здания я утыкаюсь в экран телефона, механически листая ленту инстаграма. Картинки мелькают — чьи-то завтраки, улыбки, закаты — но не оставляют следа в сознании. Я избегаю смотреть в зеркальные двери, боюсь увидеть свое отражение — жалкое, разбитое, со следами вчерашнего крушения на лице.

Кабина плавно останавливается на двадцатом этаже. Двери открываются с мелодичным звоном. Я делаю шаг вперед, не глядя, уткнувшись в телефон, и врезаюсь во что-то твердое. Нет, в кого-то.

Грудь мужская, широкая, горячая даже через ткань рубашки. Аромат дорогого парфюма окутывает — древесные ноты, бергамот, что-то пряное. Я медленно поднимаю глаза, уже зная, кого увижу.

Владислав.

Темно-синий костюм сидит безупречно, подчеркивая широкие плечи. Галстук ослаблен, верхняя пуговица белоснежной рубашки расстегнута, открывая загорелую кожу шеи. Волосы чуть взъерошены, будто он только что провел по ним рукой.

— Доброе утро, Анна, — его голос обволакивает бархатом. Но я замечаю, как меняется выражение его лица, когда он видит меня. Темные глаза внимательно изучают мое лицо — от покрасневших век до бледных губ. Брови чуть сдвигаются к переносице. — Вы сегодня... — он делает паузу, подбирая слова, — выглядите уставшей. И у вас синяки под глазами. Темные довольно.

Я опускаю голову, уставившись на его начищенные до блеска туфли. Щеки вспыхивают от стыда — горячая волна поднимается от шеи к вискам.

— Простите. Плохо спала. Бессонница.

— Не извиняйтесь. — Он делает шаг ближе, сокращая расстояние между нами. Я чувствую тепло его тела, оно проникает сквозь мою тонкую блузку. — Вам не обязательно быть идеальной каждый божий день, Анна.

Мое имя на его губах звучит особенно — он растягивает гласные, словно пробует слово на вкус, наслаждается его звучанием. Уголки губ приподнимаются в мягкой улыбке, и в уголках глаз появляются лучики морщинок.

— Давайте сделаем так, — он наклоняет голову, и я ловлю себя на том, что задерживаю дыхание. — Вы спускаетесь в кофейню на первом этаже и берете самый крепкий кофе, который там есть. Двойной эспрессо, а лучше — тройной. Потом находите тихий уголок, медленно его выпиваете, даете себе время проснуться. И только после этого поднимаетесь наверх и начинаете работу. Договорились?

Он делает паузу, и его взгляд становится серьезным.

— Мне не нужны ошибки из-за усталости, Анна. У нас сегодня важные переговоры с потенциальными партнерами из Сингапура. Я планирую подписать с ними контракт на три года вперед, и мне нужно, чтобы вы были в ясном уме и твердой памяти. Это слишком важно, чтобы рисковать.

Я моргаю, ресницы тяжелые от остатков вчерашней туши, которую не до конца смыла. Мне не кажется эта забота в его голосе? Это профессиональный интерес или что-то большее?

— Спасибо, я... ценю вашу заботу.

— Хотя... — он прищуривается, делая еще полшага ближе. Теперь между нами меньше тридцати сантиметров. Я вижу золотистые искры в его карих глазах, чувствую его дыхание на своем лице. Он наклоняет голову, изучая меня, как произведение искусства в галерее. — Должен признаться откровенно: вы прекрасны даже с синяками под глазами. Есть в этой усталости что-то... трогательное. Настоящее. Человечное. Вы не пытаетесь притворяться, что все идеально. Это... освежает.

Комплимент застает врасплох. Я стою, не зная, что ответить, чувствуя, как сердце пропускает удар, потом начинает биться чуть быстрее. После вчерашнего удара по самолюбию эти слова — как бальзам на рану.