38 глава

— Я люблю другого мужчину.

Слова вылетают быстро. На секунду мир замирает, будто кто-то поставил жизнь на паузу. Только старые часы на стене продолжают отсчитывать секунды…

Мама резко поднимает взгляд от чашки — чай выплескивается на скатерть, расползается темным пятном. Ее глаза округляются, становятся похожими на два испуганных озера.

Паша застывает с кусочком хлеба на полпути ко рту. Челюсть напрягается, будто он пытается раскусить что-то твердое. Медленно встает, опираясь ладонями о стол, и его губы растягиваются в кривую улыбку:

— Ясно. Мстишь мне, Аня. Никого у тебя нет. Ты просто... выдумываешь.

Держу его взгляд. Кухня пахнет ароматным борщом и мятным чаем, но мне сейчас хочется вырвать то, что недавно съела.

— Есть, — произношу мягко, но твердо. — И дело даже не в нем. Дело в том, что я больше не предаю себя.

Мама вскакивает так резко, что стул скрежещет по плитке.

— Аня, что за бред! — ее голос дрожит, как осенний лист. — Какой еще другой? У тебя жених есть! Хороший человек! Мы уже... мы же договорились... — она ищет поддержку у Паши, цепляется за него взглядом. — Паша, ну скажи ей!

— Вот именно, — он обретает уверенность при поддержке моей мамы, выпрямляется, поправляет воротник. Делает шаг ко мне: — Милая, хватит устраивать сцены. Я понимаю, ты еще злишься за ту историю. Но давай по-взрослому. У тебя никого нет. И не будет. С твоим-то характером...

— С каким? — прячу дрожащие пальцы в карманы. — С тем, который больше не молчит?

Он прищуривается. Мама хватает ртом воздух, как рыба на берегу, и опускается обратно на стул.

— Доченька, — ее голос становится мягким, умоляющим, как теплое молоко с медом, — что ты творишь? Ты же разрушишь свою жизнь. Все мужчины... — она подбирает слова, как ягоды с куста, — все мужчины несовершенны. Иногда оступаются и могут, да, сходить налево… Нужно уметь прощать. Семью строить надо, а не драмы разыгрывать.

Меня обдает жаром изнутри, слова находятся сами:

— Прощать? Что именно? То, как он называл меня толстой каждый раз, когда я позволяла себе лишний кусочек? — удивляюсь, насколько спокоен мой голос. — То, как говорил "похудеешь — тогда и поговорим"? То, как я нашла его с другой в нашей постели, а он... — горло сжимается, но я проталкиваю слова, — а он еще и обвинил меня? Это мне простить?

Паша фыркает:

— Не драматизируй. Я оступился один раз. Один! Любой мужчина может. А ты раздуваешь из мухи слона. И вообще... — он подходит ближе, его одеколон окутывает меня удушливым облаком, — ты же знаешь, у нас все было хорошо, когда ты не...

— Когда я не ела после шести? — перебиваю. — Когда молчала, втягивала живот и улыбалась? Когда делала вид, что мне не больно?

Мама прижимает ладонь к сердцу:

— Анечка, умоляю! Зачем ворошить прошлое? Все позади. Выходи за него замуж. Успокоишься, поймешь, что это просто... — она машет рукой в воздухе, — эмоции, обиды. Жизнь — это не сказка. Все мужчины изменяют! Так устроен мир! Главное — семья, дети, стабильность!

— "Все мужчины изменяют", — повторяю шепотом, и внутри что-то тихо ломается, как тонкий лед под ногами. — А я должна терпеть? Потому что у меня не модельная внешность? Потому что кому я такая нужна? — смотрю прямо в глаза Паше. — Знаешь что? Мне больше не нужно быть нужной любой ценой. Я люблю другого. И даже если бы не любила — за тебя замуж не пойду.

Его усмешка соскальзывает с лица:

— Какого другого? Назови имя. Где он? Почему не здесь? — он надувается, как воздушный шар. — Потому что его нет. Ты меня провоцируешь. Хочешь унизить. Вечно ты со своими комплексами: "я некрасивая", "я толстая"... — он смеется сухо, как шуршание старых листьев. — Накрутила себя — и теперь она "любит другого".

Прислоняюсь спиной к холодильнику.

— Я любила тебя, — говорю тихо, как признание самой себе. — Пока ты не растоптал эту любовь. И да, я теперь люблю другого. Потому что с ним я не считаю каждую калорию, не прячусь и не прошу разрешения быть собой. С ним я — живая. А с тобой была призраком.

Мама резко встает:

— Хватит! — ее голос становится жестким, как мерзлая земля. — Прекрати сейчас же. Призрак ты или нет — все это глупости. У него работа, перспективы, он пришел к нам как мужчина, а ты... — она кивает на Пашу, — ты опять за свое. Вечно у тебя драмы! Неблагодарная! Он же извинялся!

— Слова, — отвечаю. — Только слова. А потом все повторялось. И знаешь, мама, — поднимаю на нее взгляд, — я не обязана проживать твой сценарий. Не обязана повторять твои "терпи" и "надо".

— С ума сошла! — она хватается за сердце, шарит по столу, находит пузырек с таблетками. — Отец! Паша, скажи ей!

Паша подходит еще ближе, его пальцы нетерпеливо подрагивают:

— Слушай, — голос становится бархатным, — без истерик давай. Взрослей уже. Я сказал — забыли. Ты забудешь, я забуду. Станешь нормальной женой, приведешь себя в форму, и заживем как люди. Не идут тебе эти... феминистские замашки.

Внутри вспыхивает ровный, чистый гнев. Расправляю плечи:

— Это не "замашки". Я — человек. И я не стану "нормальной женой", если норма — это молчать, когда больно, и улыбаться, когда унижают. Я не кукла. Я не вернусь.

У мамы на глазах появляются слезы — тяжелые, материнские, но в них нет жалости ко мне. Только страх перед мнением других.

— Аня, — шепчет она, — как же так? Мы же договорились... Платье уже можно выбирать... Что люди скажут?

— Пусть говорят, — улыбаюсь спокойно. — Я слышала и хуже. Да, Паш?

Паша теряет терпение:

— Да кому ты нужна? С твоими закидонами... Думаешь, кто-то еще будет терпеть? Спустись с небес на землю.

— Я уже на земле, — отвечаю.

Мы смотрим друг на друга. Мама тяжело дышит. Часы отсчитывают секунды, как удары молотка.

— Аня! — мама почти кричит. — Не смей! Все мужчины изменяют! Такова жизнь!

— Тогда я выбираю другую жизнь, — беру сумку, накидываю пальто. — Я устала быть удобной. Свадьбы не будет. Ни сейчас, ни потом.

— Ты... — Паша делает движение, но я уже обхожу его. Его одеколон тянется за мной. Я не сдерживаюсь и чихаю.

Хочу к ним. Безумно хочу. Хочу в теплые объятия. Поплакать на ручках у Марата… Напиться с ними… Господи…

В коридоре прохладно. На вешалке — мамины вещи, мои детские варежки, которые она зачем-то хранит. Все пахнет нафталином и прошлым. Оборачиваюсь — мама стоит в дверном проеме с таблеткой в руке, растерянная, как ребенок.

— Мам, — говорю мягко, — я люблю тебя. Но я не буду ненавидеть себя ради чужого одобрения.

Она молчит, только качает головой, словно стряхивая мои слова.

— Дура, — шепчет Паша в пустоту. — Пожалеешь.

— Возможно, — отвечаю, не оборачиваясь. — Но это тоже мой выбор.