Глава восемнадцатая. Варя

Меня немного удивляет условие Минина, но я ничего не имею против совместного похода по магазинам. В конце концов, это элементарно интереснее. Но мне всё равно неуютно от мысли, что я буду тратить его деньги. Как? Просто брать и тратить? Я так не могу. Они же не мои.

Успокаивает только то, что нам не нужно идти в магазин вот прямо сейчас.

–Так что мы делаем? – Напоминает Егор о своём вопросе.

Он стоит в своей небольшой и совершенно неуютной прихожей, где вся мебель почему-то чёрная и блестящая. Этот цвет мне совершенно не нравится, он строгий и будто бы даже немного злой. Егор у самой двери, на нём ботинки и расстёгнутое пальто, и он не спешит раздеваться, чем только подтверждает необходимость своего ухода.

Я стою напротив и почему-то тоже не стягиваю куртку, цепляясь за то, что Егор и не заставляет. Значит ли это, что он хочет, чтобы я поехала с ним? Получается немного глупо: мы приехали в его квартиру, постояли на пороге и уехали. Глупость же?

–Ты что-то говорил про мою работу в издательстве, – мне даже об этом ему напоминать не очень удобно, как же мы вместе жить собрались?

Егор раздумывает над моими словами несколько секунд, за которые успевает взъерошить свои волосы пятернёй, а потом решает:

–Давай так: сейчас я пулей смотаюсь на объект, тут недалеко, а ты пока осмотришь дом и решишь, что нужно купить. Записывай всё, что в голову придёт, серьёзно. Я вернусь где-то через час и мы с тобой поедем в издательство, а потом по магазинам, идёт?

–Чего ты со мной так носишься? – Не могу я удержаться от вопроса и неловко улыбаюсь, пытаясь скрыть собственное смущение.

Егор тяжело и громко вздыхает, делает один широкий шаг и вдруг оказывается практически впритык ко мне. Но и на этом Минин не ограничивается, обхватывает ладонями моё лицо, которое в них буквально почти тонет, смотрит мне в глаза и очень серьёзно говорит:

–Потому что вы мои, все трое, и я обязан заботиться о вашей безопасности и комфорте.

–Разве не женщина заботиться о комфорте? – С зажатым лицом я говорю довольно странно, но Егору это нравится. Он улыбается, а потом заразительно смеётся, вызывая и у меня невольную ответную улыбку.

Наклоняется, звонко чмокает меня в кончик носа и отвечает:

–Именно. Поэтому ты решаешь, что нам нужно для комфорта и уюта, а потом мы вместе едем это покупать. Вопросы, очаровашка?

Какие могут быть вопросы? Тут и так всё предельно ясно.

Кроме, разве что, одного.

–Почему очаровашка?

Егор в ответ корчит умилительную морду и насмешливо интересуется:

–Мне правда надо это объяснять?

Он мнётся ещё какое-то время, я потом делает кое-что такое, от чего у меня разъезжаются ноги и внизу живота устраивают бунт бабочки.

Минин наклоняется, продолжая держать моё лицо в своих ладонях, медленно приближается, не сводя взгляда с моих глаз, а затем целует.

И будто не было этих шести месяцев и нашего расставания, каждая клеточка моего организма дрожит, ярко вспоминая этот поцелуй. Именно этот. Нежный, в каком-то роде невинный, но вместе с тем головокружительный и практически безумный.

Этот поцелуй нужно запретить во всех странах. Он безупречный настолько, что просто негуманный. Кажется, если Егор отстранится сейчас, я просто задохнусь, а всё моё существо растворится в воздухе, как сахар в воде.

Меня очень радует наличие стены за спиной и тот факт, что из нас троих она самая надёжная опора. У меня дрожат мышцы в подкашивающихся ногах, а щёки ощутимо покалывает от прикосновений Егора.

Это самое неприличное, что я делала за последние полгода. И самое приятное.

Наверно, это могло бы закончиться так же, как и в ту ночь. У меня голова кругом, но я знаю точно, что согласилась бы на повторение.

Если бы не мой живот, что ощутимой преградой стоит между нами.

И не громкий требовательный звонок телефона в кармане пальто Егора.

Мой протестующий стон тонет в его недовольном выдохе.

Реальность опять разбивает нашу сказку на маленькие острые осколки.

Когда за Мининым закрывается тяжёлая входная дверь и щёлкает замок, я ещё несколько минут стою у стены и глупо пялюсь в стену напротив. Хочется сползти на пол и подумать там, но останавливает здравый смысл: я потом самостоятельно не поднимусь.

Поэтому я просто стояла и дышала. Думать ни о чём не хотелось, как и что-либо делать. Хотелось обратно к Егору, чтобы он снова поцеловал так, будто земля из-под ног уходит и над головой взрываются тысячи салютов.

Победило в итоге здравомыслие. Кое-как и далеко не с первой попытки скинув ботинки и куртку на крючок, я пошла на обследование совершенно не уютного с моей точки зрения жилища.

Этот дом был пустым. Здесь стояла чёрная и металлическая мебель, современная техника и странные картины на стенах, но этот дом был пустым. Как будто Егор купил его за час до нашего приезда, хоть я и знала, что это не так. Никаких раскиданных вещей, фотографий на полках или хотя бы грязной посуды в раковине.

Угнетающая чистая пустота.

В голове зреет мысль о том, что было бы неплохо заменить тут мебель. Я вспоминаю слова Егора и решаю не отказываться от возможности хотя бы обсудить это с ним.

А потом происходит кое-что неприятное, хоть я и понимаю, что избежать этого было невозможно. Мама звонит. Я бы не ответила, если бы это был Паша, и обрадовалась бы, окажить это папа, но мама... мама просто мама, я не могу перестать общаться с ней, даже если не одобряю и не понимаю её действий.

–Да, мам, – отвечаю негромко и пугаюсь собственного голоса в этой тишине.

–Привет, Варь, – даже удивительно, но сегодня мама говорит так же тихо, как и я.

–Привет, – скрыть проскользнувшее в голосе удивление не получается, поэтому я пытаюсь прикрыть его заботой: – Как дела?

Наверно, жалко звучит, а ещё до ужаса банально, но тихая и грустная сегодня мама охотно отвечает.

–Я не спала всю ночь.

Что-то неприятное ощутимо колет изнутри. Что-то, очень похожее на чувство вины. Почему я чувствую себя виноватой?

–Что случилось? – Знаю, что она ждёт этот вопрос, чтобы не выглядело, будто она вываливает на меня свои проблемы.

Мама часто делает так: намекает и замолкает, а мне приходится тянуть из неё каждое слово щипцами.

Я действительно наивна настолько, что жду слов волнения о моём здоровье или хотя бы о том, почему Егор не пустил её в палату. Поэтому спотыкаюсь о порог кухни и чуть не падаю, слыша её укоризненное:

–Паша куда-то пропал, когда его не пустили к тебе.

Я открываю рот и просто не знаю, что сказать. Мне обидно до горячих слёз, что щиплют глаза, будто кто-то только что насыпал в них соли.

–Он вернулся под утром, злой и пьяный, и именно этим утром на него свалилась проверка из налоговой! Я не знаю, что там происходит, но, кажется, его фирму собираются закрыть.

Последнее оказывается для меня неожиданностью. Мелькает и сразу теряется в сознании мысль о том, что с уплатами налогов у Паши действительно не всё хорошо, он постоянно искал способы уйти от них. А ещё я знаю, что об этой проверке он не знал, иначе бы уже давно вынес мне этим мозг.

Я очень злая, но меня это даже радует. Фирма была не его, она принадлежала моего отцу до того момента, как он переписал её на Пашу. И вот у папы с налогами всё было в порядке, да и фирма была хорошая, пока Паша её откровенно не загубил.

Так что я не разделяю маминой печали и переживания. И даже наоборот: я злюсь на неё и её слова. Она моя мама, а не Пашина, но почему тогда именно ему она отдаёт всю свою заботу, внимание и любовь? Почему ему, а не мне?

Во мне говорит маленькая обиженная девочка, но я просто никак не могу этого понять.

Почему он? Неужели за столько времени она не увидела его настоящего? Да даже если он ей так нравится, почему она продолжает старательно игнорировать меня, свою родную дочь?

Мне обидно до хрипоты и тёмных точек перед глазами. Я цепляюсь рукой в край стола и перебиваю её причитания о том, какой Паша бедный и как ему не повезло.

–Мама, – я очень злая и прекрасно понимаю, что сейчас могу наговорить много грубостей, но всё равно высказываю то, о чём думаю уже давно. – Я твоя дочь, а не Паша. И это именно я вынашиваю твоих внуков. И даже больше: именно из-за Паши я вчера оказалась в больнице.

–Глупости! – Мгновенно восклицает мама.

–Нет, не глупости, – я не позволяю ей говорить, потому что сама ещё высказала далеко не всё.

И пока мама недовольно сопит в трубку, я высказываю ей всё, что накопилось у меня в душе. Рассказываю про Пашу, его слова и действия, говорю, какой он на самом деле злой и двуличный. А потом рассказываю про Егора – то, что успело произойти и что я успела в нём разглядеть за это короткое время. Я говорю ей, что теперь буду жить с ним, а когда слышу мамин злой смех, не выдерживаю и в сердцах выпаливаю о его предложении руки и сердца. И говорю, что я уже дала согласие.

А когда мама что-то кричит в трубку, просто отключаюсь, бросаю телефон на стол и опускаю голову, пытаясь успокоить расшалившиеся нервы, которые и без того в последнее время не дают мне покоя.

Малыши переживают это вместе со мной, беспокойно возятся внутри, задевая все возможные органы, до которых только дотягиваются. Кажется, кто-то из них даже колотит меня по позвоночнику. По крайней мере, ощущения у меня именно такие.

Я жду какое-то время, а потом отодвигаю стул и с трудом опускаюсь на него.

И слишком поздно замечаю Егора. Он стоит в кухонном проёме, подпирает плечом косяк и прячет руки в карманах брюк. Когда он успел вернуться и почему я этого не слышала?

Хотя сам Егор слышал многое, судя по задумчивому взгляду, которым он скользит по мне.