32. Я должна постараться

«Опять я наговорила лишнего, – вспоминая разговор с Морозовым, вздыхаю устало. Меняю подгузник Аленке. – Тимофей обиделся на меня. Но мне о нем ничего не известно. И я от страха вынуждена снова воевать и обвинять Морозова во всех мыслимых грехах. Во всем ищу подвох. Хотя Тимофей мог бы и сам все рассказать!»

Стараюсь не разреветься. Получается, но с трудом.

«Хватит, – обрываю собственное нытье. – Не накручивай себя, пожалуйста. Это вредно для дочек!»

Тимофей приедет, поговорим!

Наблюдаю, как ловко Надежда переодевает Анечку. У меня еще так не получается. Беру на руки Аленку. Прижимаю к себе маленькое тельце и с ума схожу от счастья.

Дочки. Мои!

– Ты чего такая серьезная? Случилось что? – осторожно интересуется Надежда, положив малышку в кроватку.

Осторожно прикасаюсь губами к Аленкиному лобику. Кладу дочку в соседнюю люльку. На следующее кормление мы меняемся. Очередь Анечки целоваться с мамочкой. Обеих люблю одинаково. Не делаю разницы.

– Лер? – настороженно зовет Надя, отвлекая меня от материнских размышлений.

Можно промолчать или отшутиться. Но я решаю действовать напрямую.

– Надя, а мама Тимы где-то далеко живет? Она не может приехать на выписку? Или не хочет?

– Это тебе Тима так сказал? – удивляется Надежда.

– Нет, – поспешно мотаю головой. Открываю рот, намереваясь узнать подробности о будущей свекрови, как в палату заглядывает старшая медсестра.

– Лерочка, – интересуется ласково. – У тебя все есть? Ничего не надо?

– Ага! – киваю, улыбнувшись. – Как же хорошо, что вы зашли! Я у вас кольцо свое хочу забрать.

– Тогда иди сразу, – командует старшая. – В журнале у меня распишешься.

Отлично я придумала. Наскоро зачесываю волосы в хвост и несусь вслед за старшей. Тимофей приедет, а я с колечком на пальце!

– Как ваши дела? – останавливает меня в коридоре Марина Николаевна, дежурный доктор. – Ничего не беспокоит?

– Все в порядке, – улыбаюсь я. Обычно врачей днем с огнем не найдешь. Но я тут на особом положении. И каждый норовит со мной поговорить. А мне бы сейчас старшую не проворонить. А то уйдет домой! Завтра Тима приедет, расстроится.

Заскакиваю в полутемный кабинет старшей медсестры. А там уже какая-то женщина сидит в белом халате.

– Вот смотри, – чертит она на листе бумаги. – Тут я посажу розы. А тут – помидоры…

– Ой, извините, – разворачиваюсь в дверях.

– Лерочка, заходи! – кричит хозяйка кабинета. И как только я возвращаюсь, хлопотливо открывает сейф. – Только колечко? Паспорт пусть полежит?

– Давайте все сразу, – не задумываясь, решаю я. В палате – люкс точно ничего не пропадет.

– Тогда у меня в книгах распишись, – машет на стол, где лежат открытыми гроссбух и тетрадка.

– Где? – охаю, не понимая.

– Здесь и здесь, – равнодушно указывает блондинка, сидящая по другую сторону стола.

Быстро ставлю подписи в нужных графах и выхожу, забрав свои главные ценности.

– Господи, и это жена нашего Морозова! Я-то думала… – вздыхает мне в спину женский голос.

– Лена, – шикает на нее старшая.

«Жена, – надевая на палец кольцо, повторяю слово на вкус. – Же-на!»

Как-то не вяжется у меня происходящее с браком. С долгой и счастливой жизнью. С криками «Горько» и фатой на затылке. Может, я другое видела в собственной семье. Мама с папой встречались долго. Нина у них только через три года после свадьбы родилась. А я – еще через два года.

А у меня все наоборот! Сначала дети. Затем муж. И потом уже свадьба!

Правильно бабушка говорит, непутевая!

Где-то в душе екает застарелая горечь. Сейчас уже я так остро не воспринимаю равнодушие родителей. А раньше все никак понять не могла, почему сестру любят больше меня. Она, конечно, очень красивая! Но дело разве в красоте, когда речь заходит о собственном ребенке?

Вернувшись в палату, сразу кидаюсь к дочкам. Спят мои маленькие сокровища! Сердце переполняется от любви. Как можно делить детей? Эту люблю- а эту не нет? Как так можно вообще жить? Разве ребенок должен отвечать за поступки родителей?

– Никогда, никогда вы не узнаете боль черствости и безразличия близких людей. Мама с папой любят вас, мои дорогие! – шепчу и не могу наглядеться на дочек. Такие они красивые.

«Хотя бы ради детей я должна постараться!» – убеждаю себя.

«Да Тимофей к тебе в сто раз относится лучше, чем твои близкие», – напоминает мне внутренний голос.

Так и есть. Только меня угораздило в собственной семье оказаться никому не нужной. Отмахиваюсь от грустных воспоминаний. Какой толк перебирать заново события шестилетней давности. Уехала в семнадцать из дома и все вздохнули спокойно.

Тихонько подхожу к окну. Смотрю на елку, сверкающую огнями. Кажется, вечность прошла с Нового года! Вся жизнь перевернулась. Родились девочки. Появился Тимофей.

Нужно постараться не ссориться с ним. Не ныть постоянно. А то могу надоесть. Девчонок он любит и это самое главное. А я… я постараюсь его не бояться.

– Лера, – окликает меня Надежда, серьезная и задумчивая. – Давай поболтаем. Я чай заварила.

– Давай, – соглашаюсь добродушно. Но что-то в Надином виде настораживает. Слишком она деловая и решительная.

Усевшись на диван, принимаю из ее рук кружку с ромашковым чаем. Прихлебываю, выжидая. Смотрю внимательно, давая собеседнице минутку собраться с мыслями.

Интересно, о чем пойдет разговор? О Тимофее или о здоровье девочек? А вдруг педиатр приходил, когда я забирала кольцо?

Надежда откашливается и сразу переходит к делу.

– Я, конечно, не люблю сплетни, – заявляет она. – И лучше бы тебе Тима сам все рассказал. Но с другой стороны… у тебя в Шанске странные источники информации. Поэтому придется мне.

– Что? – охаю, напряженно вглядываясь в серьезное лицо.

– Я о тете Розе Морозовой. О Тиминой маме. Хорошая женщина была… Жалко мне ее.

– Как была? – вскидываюсь изумленно. – Тима говорил, она жива…

– Только физически, Лер, – печально замечает Надя. – У нее Альцгеймер, понимаешь? Она Тиму зовет Сережей. Качает кукольного сыночка и никто не знает, как долго это продлится.

– Ой, – закрываю ладошкой рот. – Как же так? Она же еще молодая!

– По-разному бывает, – вздыхает Надежда. – Обычно после шестидесяти пяти начинается. Но тетя Роза упала, когда люстру мыла. ЧМТ. Альцгеймер – как осложнение[1].

– Как же так?

Отставив в сторону чашку, вытираю слезы. Мне безумно жалко Тимофея и его маму.

– Тима ей, конечно, полный уход обеспечил, – продолжает Надя. – Лучшая клиника, квалифицированные врачи. Но ему очень тяжело. Понимаешь? Это такая боль видеть, как красивый и умный человек, угасая, превращается в неразумного ребенка.

– Спасибо тебе, – шепчу всхлипывая.

И тут же оказываюсь в крепких Надюшкиных объятиях.

– Не реви, – причитает, она хлюпая носом. – Просто попробуй поверить Тимофею. И не взрывай ему мозги, ладно?

– Я постараюсь, – обещаю тихо. Горло сдавливает будто жгутом. От спазма не могу даже слова произнести. А сердце разрывается на части от сострадания к незнакомой женщине.

«Почему же незнакомой?» – вздыхаю печально. Нас связывает Тимофей… Я чувствую его боль. И многое б сейчас отдала, только бы он оказался рядом.

Повинуясь спонтанному порыву, обнимаю Надежду. Утыкаюсь лбом ей в плечо. И реву, стараясь выплеснуть из души все страхи и горести.

– Спасибо, Надечка, – шепчу, всхлипывая. – Без тебя я бы таких дров наломала…

– Будут вопросы… не захочешь у Тимы спрашивать… Я рядом. Что смогу, расскажу. Морозов мне, правда, оторвет голову, если узнает. Но другого выхода у нас нет. Только не ходи ты по своим надежным источникам. Не советуйся со злобными дурами. Я тебя очень прошу! – тараторит Надя мне в ухо.

– Хорошо, – киваю, вытирая слезы.

– Тима, за тебя и дочек всех порвет. Понимаешь? – вздыхает личный адвокат Морозова.

– Ага, – соглашаюсь поспешно.

И сама верю.

Каждому слову верю.

_________________________________

[1] - Перевожу с Надиного. У матери Морозова была черепно-мозговая травма. И потом развилась болезнь Альцгеймера.