18. Почти французский завтрак

Утро началось с бодрого завтрака. Мама решила вспомнить былое и приготовить мне завтрак. Проснулась я в наглых объятиях Стаса от едкого запаха чуть подгорелой яичницы. Зажимая нос, высунулась на кухню: мама готовила завтрак. Уже успела причесаться, умыться и переодеться во что-то лёгкое. Только под глазами были такие синяки, что она напоминала мне енота-полоскуна.

— Доброе утро! — хорохорясь и приветливо улыбаясь, мама задорно смотрела на меня.

— Доброе… — пробубнила в ответ и просилась к окну, открывая его нараспашку.

— Когда я тобой была беременна, меня жутко тянуло на мясное. По-моему, я жевала не переставая. А вот токсикоза не было, — мама плюхнула глазунью из пяти яиц на тарелку. — По-моему, ты любила так, чтобы я не прижаривала с двух сторон.

— Мама… — просипела, борясь с дурнотой, — у меня там каша сварена. От яиц меня тошнит!

— Да? — мама немного растерялась, но не желая казаться обескураженной, повела плечом. — Давай я тебе кашу сварю. Овсянку, с изюмом, как тебе нравилось?

— Нет, спасибо, не надо…

Мама села за стол и уставилась взглядом в тарелку. Рассматривая несчастные, злобно зажаренные яйца, она подпёрла рукой подбородок. Мне вдруг стало её жаль.

— Спасибо, но я ничего не хочу, правда. Лучше скажи, почему ты не спишь? Сейчас даже нет пяти, — я протяжно зевнула и потёрла глаза. — Будильник я не слышала.

— Я привыкла вставать рано. Знаешь, со Славиком не всегда гладко было. И я вставала раньше и уходила, чтобы прогуляться по торговому центру или парку, к подругам зайти…

— Так почему ты мне не позвонила, не пришла?

Мама смахнула слезинку и повернулась ко мне спиной. Тонко всхлипнула и расплакалась. У меня всё оборвалось. Сколько помню маму, она никогда не плакала. Никогда! Хохотушка, позитивная, соблазнительная и излучающая такой романтический флёр, что голову у мужчин всегда сносило. Я от мамы сильно отличалась в этом плане.

— Ты бы меня на порог не пустила-а… — мама всхлипнула снова. — Разве я мать?

Я села рядом с мамой и обняла её. Крепко-крепко! Почувствовала знакомый запах ландыша. Мама пахла детством. И я вдруг очутилась там, в сладком прошлом, когда всё было по-доброму, иначе.

— Давно тебя Славик выгнал? Да? Сколько ты так ходишь…

— Больше месяца. Если бы знала, что ты беременна и замуж собираешься, я даже не подумала прийти. Прости, Мила.

— Мам, ну чего ты, перестань!

— Я так перед тобой виновата! Мила, божечки, ну что я наворотила-а-а… Потому что ду-у-ура-а-а! Потому что счастья какого-то хотела! — мама вдруг замолчала. Взяла вилку и с жутким остервенением принялась кромсать глазунью и с быстротой спринтера поглощать её. — Женского! И я рада, что у тебя всё не так.

И у меня всё внутри ёкнуло.

Нет, Стас — дурак. Он творил такую фееричную идиотию, что в трезвом уме и твёрдой памяти не придумаешь. Но дурак он, видимо, влюблённый. Явно влюблённый! Или я как мама, простого женского счастья хочу?

— Может, хлеба? — я робко переспросила.

— Угу.

— Помидорку?

— Угу.

Я выложила всё перед мамой на столе, смотрела, как она плакала и давилась яичницей. Вилка противно скрипела по тарелке.

— Собирайся на работу, я отвлекаю тебя. Хотела завтраком накормить…

— Ничего, всё хорошо, — я вдруг сама всхлипнула и вновь села рядом с мамой. Мне захотелось прислониться к её плечу и почувствовать этот идиотский запах ландыша. — Хоро-о-ошо-о-о… — взяла вдруг кусок хлеба и принялась его жевать, даже тошнота отступила.

Мы с мамой обнялись и заревели обе белугой. Доедали проклятущую яичницу, хлеб и помидоры.

Загорелся свет. Вместо одной лампочки засияли все пять. Стас, хмурый и невыспавшийся стоял, едва покачиваясь в дверном проёме. Почёсывая щеку, смотрел на нас осоловевшими глазами.

— Вы чего не спите? Мила, тебе разве на работу не пора?

Мы с мамой замолкли и таращились на Стаса. Но он подвоха не чувствовал. Я прожевала кусок хлеба, схватилась за вилку и тыкнула ею в сторону влюблённого дурака:

— Это всё ты виноват!

Стас аж икнул.

— Я?! — вытаращился в ответ и перевёл взгляд на мою маму.

— Ты! Все вы мужики такие! — мама тоже ткнула вилкой в сторону Стаса. — Морочите нам голову! Своими обещаниями, своими признаниями, а мы как дурочки ведёмся.

— Так дурочками не будьте! — Стас попытался вступить в спор, но сразу понял, что совершил ошибку.

— Дурочками? Значит, это я дурочка?! — даже со стула вскочила.

Стас примирительно поднял руки и стал отступать. Я же, с вилкой наголо, наступала.

— Так, ты на работу опоздаешь.

— Да и фиг с ней!

Теперь Стас уже взобрался на диван. Явно боялся навредить мне или посчитал, что душевнобольных нужно мирным способом успокаивать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- Мила, отложи тыкательное оружие и давай всё решим полюбовно…

— Ты уже решил! — я мягко намекнула на живот.

— Я этого не хотел!

— Ага! Вот как?

— Мила! — Стас взревел и сжал кулаки. — Прошу тебя, успокойся. Положи вилку. Положи, а не метни! — указал мне на стол. — Сдай оружие, и я не буду применять силу!

— Силу?! — упёрла руки в бока. — Ты силу хочешь применять?

Стас не выдержал и взял подушку, а потом метнул её в меня. Охнув, выронила вилку и встала, как вкопанная.

— Мила, успокойся! Перестань вести себя как ребёнок! Иди умывайся и собирайся, — у Стаса прорезался командирский голос. — И давай быстрее, через пять минут буду вызывать тебе такси, а вы, мама, — теперь он обратился к единственной свидетельнице, — соберите Миле поесть и прекращайте этот балаган! И вообще, Мила! Думай о том, чтобы увольняться. У меня твой детский сад, — теперь он чиркнул пальцем по шее, — вот здесь! Ты беременна и у тебя двойня! Всё, бери отпуск или увольняйся. Теперь я тебя буду… содержать…

Тираду Стаса прервал грохот: мама упала в обморок. И почему всё так новость о двойне воспринимают?

Стас кинулся ей помогать, а я ему. Мы уложили маму на диван, дали воды и стали ждать, когда она очнётся.

— Ты про работу серьёзно? На что ты меня будешь содержать? Мне ипотеку платить.

— Мила, папа, конечно, мне финансы урезал и оставил чуток только матери, но я ведь тоже работаю. Нам хватит.

— Угу, принесёшь первую зарплату и посмотрим.

— Вот и посмотрим! И не думай, сломанный палец мне не помеха. А сейчас, — Стас поцеловал меня в щеку, — иди. Я за твоей мамой присмотрю.

Сердито посмотрела на Стаса и простила ему такую наглость. Если он хочет ответственности, то пускай. Увольняться не буду, в отпуск уйду. А там… там посмотрим, кто кого!