Глава 26 · Промыслы

— Не будем торопиться, Семён Иванович. Допросить его мы всегда успеем.

На лице Камбова мелькнуло разочарование. Ясное дело, ему хотелось быстро закрыть вопрос самым простым образом. Но де Суньига давал слово чести, что не будет злоумышлять против меня. Если окажется, что он просто любит ночные прогулки, то допрос станет уроном уже моей чести.

— Константин Платонович, если он что-то замышляет…

— Я же не сказал, что мы вообще ничего не будем делать. Проследим за ним и выясним, куда он ездит.

— У нас не получается, — Камбов скривился. — Я посылал двоих. Один следопыт, а второй — лучший Талант из опричников. И оба не смогли заметить, как он выбрался из дома. Я могу сам попробовать, но у меня опыт только по боевой магии. Мне его проще убить, чем выследить.

Похоже, де Суньига не такой уж и «простой идальго», каким представлялся. То ли знает особые родовые секреты, то ли наработал собственные интересные методики. К счастью, на каждого хитрого испанца найдётся русская смекалка с загогулиной.

— Семён Иванович, тут же рядом казармы опричников? Давно хотел посмотреть, как вы живёте.

Камбов если и удивился неожиданному вопросу, то не подал виду. И буквально через десять минут он устроил экскурсию по казарме, где обитала моя охрана.

Снаружи — ничем не примечательный двухэтажный особняк, разве что стены очень толстые и укреплены Знаками. Кстати, я с лёгкостью узнал руку Ваньки Черницына: завитушки на проходах мягкие, а главные силовые линии прочерчены с особым нажимом. Отличная работа, надо будет похвалить парня при встрече.

«Казармы» оказались таковыми только по названию. Опричники жили в городе, а здесь располагалась дежурная смена, заступающая на сутки. Арсенал, тренировочная площадка во внутреннем дворике, архив, конюшня и прочее хозяйство. Ну и кабинет Камбова, где мы и закончили осмотр.

— Чаю, Константин Платонович? Или желаете отобедать?

— Нет, благодарю. Лучше найди-ка мне маленькую пуговицу.

— Пуговицу⁈

Камбов несколько раз моргнул.

— Да, именно её.

Его так поразила моя просьба, что он молча оторвал пуговицу от своей рубашки и протянул мне. Судя по его взгляду, он не знал, что думать: то ли подозревать меня в сумасшествии, то ли ожидать чего-то невообразимого.

Я взял маленькую плоскую пуговку и жестом фокусника вытащил из воздуха needle wand. Под облегчённый вздох Камбова я принялся создавать крохотный артефакт. Ничего сверхсложного, всего лишь «эфирную пищалку», вроде той, что используется в телеграфе, только гораздо проще и не такую мощную.

— Карандаш есть?

Не говоря лишних слов, Камбов протянул мне требуемое. Деревянная «палочка» подошла для второй части магического артефакта идеально. Да и Знаков потребовала совсем немного.

— Держи, — я отдал Камбову карандаш обратно.

— Эээ… А что с ним делать?

— Направь на неё, — я вытянул руку с пуговицей в сторону.

Камбов с опаской указал на неё карандашом.

— О! Жужжит!

— А теперь вот так.

Я принялся двигать пуговицу, а опричник тыкал в неё карандашом и радостно ухмылялся.

— Дальность у маячка две-три версты, но больше и не потребуется. Прислуга у испанца, полагаю, из твоих людей?

— Конечно.

— Вот и вели им пришить эту пуговичку испанцу. На пояс или шляпу, без которых он не выходит из дома.

— Понял, Константин Платонович. Сегодня же сделаю!

— Как узнаете, куда он ночами ходит, — сразу докладывай. А теперь, прости, Семён Иванович, но у меня куча других дел.

Провожая меня к дрожкам, Камбов не удержался:

— Константин Платонович, а можно ещё «пуговичек» сделать? В работе такие штуки очень бы пригодились.

— Разберётесь с испанцем — и будут вам маячки.

Я не беспокоился, что де Суньига обнаружит моё следящее устройство. Из всех знакомых мне магов только слабосильный Добрятников сумел «услышать» писк телеграфа в эфире. Да и то я потом слегка подкрутил схему Знаков, чтобы не беспокоить Петра Петровича.

Дрожки выехали из «казарм», и возница спросил:

— Куда едем, Константин Платонович?

— Обратно на гасиенду. И можешь быть свободен до завтра, в город я сегодня уже не поеду.

* * *

Перед особняком в тени огромного фикуса на траве валялся Мурзилка. Вытянувшись во всю длину и лениво помахивая хвостом из стороны в сторону. А рядом, строгий и мрачный, сидел Анубис в образе шакала. Рыжее пламя и чёрная тьма, совершенно разные и в то же время очень похожие. Каждый день эти двое встречались в парке и долгими часами вели молчаливые «беседы». Эфир вокруг них так и клубился, но кот с шакалом делали вид, что просто отдыхают.

Я принципиально не пытался подсматривать их «разговоры». Во-первых, это не вежливо. Во-вторых, я слишком многим им обязан, чтобы контролировать, и доверяю полностью. А в-третьих, очень уж они походили на старых друзей, обсуждающих давно прошедшие дела. Думаю, даже Лукиан ещё не родился, когда эти двое уже знали друг друга.

Особняк встретил меня подозрительной тишиной. Знаете, не такой как «все устали и отдыхают», а скорее «кое-кто чем-то тихонько занят». С близнецами такие затишья порой заканчиваются весьма весело.

Во внутреннем дворике я услышал шёпот голосов и пошёл на звук. Как оказалось, близнецы действительно были заняты. Но на этот раз общественно полезным трудом — сидя на кухне с Настасьей Филипповной, они сосредоточенно лепили пельмени. Только ключница делала их как положено, а дети занимались «художественной» лепкой. Каждому пельменю приделывались ручки, ножки, иногда хвосты или глазки. Юные скульпторы соревновались между собой, у кого пельмень получится диковиннее, и успевали ещё и играть ими.

— Это Мурзилка! — Лиза поставила на тарелку, посыпанную мукой, пельмешек с хвостом. И показала брату язык: — Э-э-э-э!

— А у меня, — Мишка состроил страшную рожицу, — дядя Киж!

— Непохож!

— Похож! У него рука, видишь, механическая.

— Да? Ну ладно, только… Ой, дядя Костя!

— Привет, мои хорошие, — я чмокнул близнецов по очереди в макушки и улыбнулся ключнице. — Настасье Филипповне помогаете? Молодцы!

— Нам Агнес сказала, что лепить полезно, — тут же скороговоркой выпалила Лиза. — Мы из глины лепили. На солнце фигурки оставили, а у всех головы отвалились. А потом папа пришёл и сказал, что мы как поросята извозились. Но это ведь неправда! Мы видели поросёнка, он чистенький был. А пельмени же тоже лепят! И не пачкаешься! — она потёрла ладошкой нос, вымазав его мукой. — Вот мы и стали лепить, а потом съедим. Кто налепил — тот и съел. Здорово, правда?

— Тогда я тоже слеплю пару штук, чтобы не остаться голодным.

Я подмигнул близнецам и принялся скручивать пельмень.

— Дядя Костя! А разве князья лепят пельмени? — Мишка недоверчиво на меня посмотрел.

— У них для этого слуги есть, — ехидненьким голоском добавила Лиза.

— Хорошие князья — лепят, — твёрдо заявил я. — Князь должен уметь накормить себя и тех, кто ему служит. Если он ленится и за него всё делают слуги — значит, он негодный князь.

— А вы и так хороший, дядя Костя, — заявил Мишка. — Мне папа сказал, что вы самый лучший князь в мире.

Настасья Филипповна тихонько улыбалась, глядя как мы с детьми болтаем о разном. Пельмень я слепил только один, но сделал его похожим на слона: с ушами и хоботом. Заодно и рассказал, как встречал слона во время путешествия в Египет. Близнецы обещали, что сами выловят его из кастрюли и сохранят, чтобы я его съел.

* * *

— Образованная жена — горе в семье!

Заявил я, входя во флигель и театрально воздев руки к потолку.

— Что?

Марья Алексевна и Таня оторвались от своего очередного опыта и сурово на меня посмотрели. Так, будто я отвлекаю их от величайшей мировой проблемы, решить которую могут только они. Распластанная на столе белая крыса с чёрным пятном на ухе вывернула голову и уставилась на меня со вселенской тоской.

— Я говорю, что вы, Татьяна Алексеевна, совершенно игнорируете собственного мужа. Не подскажете, сколько раз мы виделись за последнюю неделю?

— А…

Таня переглянулась со старой княгиней.

— Костенька, — Марья Алексевна посмотрела на меня тяжёлым «проникновенным» взглядом, — если ты не заметил, мы заняты. У нас…

— Лизонька с Мишей, — продолжал я, — спрашивали меня: а где бабушка Марья? Почему она перестала читать нам сказки на ночь? Мы её чем-то обидели? И почему она больше не играет вечерами на арфе колыбельные?

Княгиня закашлялась.

— Что мне ответить бедным детям? — широким театральным жестом я закрыл глаза ладонью. — Как объяснить, откуда в нашем доме появились две затворницы? И почему они не желают даже поужинать с нами?

Таня расхохоталась, Марья Алексевна покачала головой, а во взгляде крысы появилась надежда.

— Костенька, у тебя есть совесть? Ты же знаешь, чем мы тут занимаемся?

— Конечно знаю, ваша светлость, — я подошёл ближе и поцеловал старой княгине руку. — Но сегодня у меня решительное настроение похитить мою жену из этого храма медицинской науки. Как суверенный правитель этого княжества я имею право на эту вольность?

— Имеешь, — Марья Алексевна вздохнула, — куда от тебя денешься. Да и твоя правда, что-то я совсем другие дела забросила. Танечка, сделаем перерыв до завтра. Заодно посмотрим, какой отложенный эффект даёт краткое применение бета-Знаков.

— К тому же я хочу напомнить: сегодня у нас званый ужин. И если мне хоть что-то понятно в этой жизни, вам к нему нужно подготовиться.

Кажется, крыса на столе посмотрела на меня с благодарностью и облегчённо раскинула лапки.

Это был уже не первый раз, когда я устраивал налёт на флигель увлечённых опытами сударынь и прерывал их занятия. И по сравнению с прошлым разом всё прошло гладко и мирно.

— Ты так соскучился? — Таня взяла меня под руку, и мы вышли из флигеля.

— И соскучился, и решил пригласить тебя на небольшую конную прогулку. Хочу кое-что показать.

Опричников я брать с собой не стал. Во-первых, ехать недалеко, а во-вторых, моей силы хватит, чтобы устранить любую неожиданность. Тем более что с нами всё равно поехал Танин телохранитель-туарег.

Мы выехали с гасиенды и двинулись по широкой тропе на север. Живописные холмы, неспешное цоканье копыт и любимый человек рядом. Что может быть лучше? Вот я и наслаждался выпавшим мне моментом. Увы, слишком часто такой отдых я не мог себе позволить — дел было по горло, а на горизонте маячила война с испанцами. Да и опыты Тани были слишком важны, чтобы я дёргал её каждый день.

— Посмотри.

Мы перевалили через холм, и я указал на небольшую долину впереди. Возле узкой речушки шла большая стройка. Поднимались будущие домики из белого кирпича, росли стены церквушки, стучали молотки и взвизгивали пилы.

— Новый городок?

— Всего лишь село. Злобино.

Таня удивлённо обернулась ко мне.

— Серьёзно? Ты его так назвал?

— Не-а, — я покачал головой. — Это крестьяне из старого Злобино, те, что захотели уехать с нами. Пришли ко мне и попросили поселиться рядом с гасиендой.

— И ты разрешил.

— А куда было деваться? Они чуть ли не в ноги падали. Да и сам я привык, что всегда можно съездить в Злобино и посмотреть, как живут мои люди.

— Да, — Таня улыбнулась, — мне тоже будет приятно сюда ездить иногда. Будет напоминать тот день, когда мы с тобой увиделись первый раз.

По заведённому ещё в муромской усадьбе порядку никто не стал бросать работу и устраивать торжественную встречу. Только два парня выбежали навстречу и взяли наших лошадей. Пока Таня осматривала село, я переговорил со старостой. Обсудил некоторые дела, денежный вопрос и кой-какое производство, которое мне хотелось разместить здесь.

Уже собираясь обратно, я заметил сидящих под деревом деда и двух подростков. С серьёзной торжественностью старик учил молодёжь плести лапти. Требуя от учеников внимания и щедро раздавая оплеухи.

— Храните старинные традиции? — усмехнулся я.

— Что вы, барин, — староста покачал головой. — Лапти сейчас в дорогой цене. В город возим, в лавку на продажу сдаём.

— Лапти⁈

— А то, — староста хитро прищурился. — Лыка здесь подходящего нет, бересты тоже. Индейцы себе обувку из травы какой-то плетут. Так что лапоть тут редкий зверь. А купец какой наденет и перед другими хвастает: мол, видите, я из вас самый русский, старинные обычаи блюду. Как деды и прадеды в лаптях, а не в сапогах по жаре парюсь. Считай, все гильдейские перед друг другом щеголяют!

— А вы откуда лыко берёте?

— Мы, барин, бересту с Алеутщины заказываем. У меня там сродственник живёт, так он нам поездом отправляет.

Мне хотелось в голос расхохотаться от такого поворота. Эдак пройдёт лет сто, и лапоть в столице княжества будет символом достатка и старых купеческих династий. А лаптеплетение превратится в особый народный промысел. И злобинский лапоть станет известен не хуже, чем вологодское кружево или оренбургский платок.