Глава 21

Мои воздушные замки, о которых я так навязчиво мечтала, разрушились, словно хрустальные фужеры, и разлетелись на мелкие осколки.

Все началось с того, что в среду я проспала. Наспех выбрала одежду, повязала дулю и пулей помчала на уроки. За опоздание получила нагоняй от руссички, и смешки со стороны одноклассников. Видок у меня, скажем честно, был еще тот. Волосы, как антенны на телевышке, торчали в разные стороны от ветра. Свитер перекрутился немного, а джинсы я умудрилась запачкать грязью, пока бежала на всех порах.

Вишенкой на торте стал Кирилл, который оказался на уроках. Хотя во вторник его не было. Он посмотрел удивленно, и мне захотелось переодеться.

— Привет, — шепнула, но как-то робко вышло что ли, смущенно. Вытащила тетрадку, а книгу Соболев подвинул в центр парты.

— Чем ты ночью занималась, что так припозднилась? — Усмехнулся Кирилл. Было очевидно, шутка касается моего внешнего вида, который оценил не только весь класс, но и парень по соседству.

— Порчу наводила на твоих недругов, — ответила я, приглаживая волосы и поправляя свитер.

— Опасная ты штучка, — прошептал Соболев.

— Стрельцова! — Крикнула руссичка, и все тридцать голов дружно обернулись. Любопытные взгляды поразили нашу несчастную парту, как шквал молний в плохую погоду.

— Простите, — выдавила из себя через силу, улыбаясь и делая ангельское личико.

Весь день пошел комом: то тетрадку забыла, то ручка потекла, и чернила каким-то волшебным образом оказались у меня на щеках, то в очередь в буфет пришла последней и не смогла нормально поесть.

В конце этого хаоса, я уже не ждала ничего хорошего. Однако… даже у черных полос есть темно-черные.

Когда последний урок закончился, Кирилл слинял на занятия в свой кружок или куда он там обычно ходил. А я осталась убирать класс. Дежурство никто не отменял. Спасибо на том, что Соболев поменял воду в ведре и выбросил мусор. Но я бы, и сама могла, все же он болеет, не хотелось напрягать лишний раз.

Танька с Натой задержались вместе со мной. Они подвигали парты, поправили занавеску, полили цветы на шкафу, а я тем временем разбиралась с доской и мелом. Закончили мы все это дело минут через двадцать. Больше болтали, чем убирали, поэтому вышло дольше.

Выдвинулись из класса, в полной боевой готовности, немного пройтись, а затем по домам. Однако как вышли, так и остановились. Вернее, остановилась я. Ноги будто к земле приросли, а тело онемело. Возле подоконника стоял Соболев, а рядом с ним Прекрасная Ксения. Ее голова прильнула к его груди, а он медленно гладил по волосам девчонки, что-то шепча на ушко. Выглядела сцена настолько интимной, настолько же и противной, по крайне мере для меня.

— Нифига, — не сдержала эмоции Танька, и глаза ее округлились размером по пять рублей.

— Ого, — поддакнула Ната общей картинке шока.

Мне же было нечего сказать. Показалось, что сердце сделало кульбит, как цирковой артист под куполом. Звезды все с неба рассыпались, погасли и исчезли, оставляя какую-то пустошь, темноту и сырость. Именно в ту минуту, когда смотрела в диком оцепенении на Кирилла и Ксюшу, на то, как он нежно проходит пальцами по ее волосам, я поняла: он мне нравится, как нравятся мальчики девочкам. Отчетливо поняла, слишком ясно и слишком поздно.

Я не заметила соленную тонкую слезу, которая скатилась по щеке и коснулась губ. Не заметила, как сжались пальцы на руках в кулачки. Голос настойчиво твердил «уходи», «ты лишняя», «где твоя гордость». А сердце хотело зарядить пощечину. Все эти улыбки, мягкий тон, объятия, шуточки — подарили надежду, глупую надежду в девичьем сердце.

Стоя там, в шумном коридоре, среди многочисленных школьников, среди стольких голосов, мне вдруг показалось, что за спиной отрезали крылья. Я падаю с обрыва в глубокую яму, где нет моря, моего моря.

Отворачиваюсь.

Сила воли требуется невероятная, чтобы просто перестать смотреть на Соболева. Но еще большая сила нужна, чтобы сдержать слезы.

— У меня живот прихватил, — кидаю сухо и холодно девочкам, показательно обхватывая себя руками. Нужно уходить, здесь разум подсказывает верно. Поэтому я поднимаю ноги, делаю шаг за шагом, пытаюсь переступать, а потом осознаю, что бегу, убегаю просто.

Не знаю, как вышла из школы, как одевала верхнюю одежду. Не помню, как оказалась дома, но подушка приняла меня с распростертыми объятиями. Приняла меня и мои глупые слезы.