Глава 7

Дым

Hurts — Redemption

— А Дэн-то почему не пришел? Опять его баба парадом рулит? — возмущается Палыч, когда сажусь обратно за стол.

У Палыча свое видение мира. Он считает, что каждый мужик достоин еженедельного загула, а женщине место дома с детьми. До шовиниста ему далеко, он в чужой огород обычно не лезет, но иногда от обиды случается.

— Макс, ты ж его друг, может, вправишь мозги? — никак не уймется. — А то ж лица на нем нет, одна вселенская скорбь в глазах.

— Любите вы загнуть, Палыч, поэт в вас дохнет, — посмеивается Чайковский и спрашивает про горе-стажера, пока Алан с Мишаней новый объект для ремонтных работ обсуждают.

Это обычное явление, у нас все вертятся, как могут. Дима с Султаном, водилы из караула, например, гоняют на такси в свободное время, чтобы прокормить семьи. А они у них большие: у одного Султана четыре дочери и две кошки с женой — целый гарем.

— Глаза сломаешь. — Макс толкает локтем в бок, а я несколько раз моргаю, прежде чем сообразить, что говорит он мне. — Что за девчонка?

Внимание разом переключается на меня, мужикам только повод дай языки почесать.

— Это же та девушка, которая приходила в часть? — лезет Алан не в свое дело.

— А зачем это она приходила? — пыхтит Макс.

— Я уже где-то видел ее, — бормочет Палыч, пока его не осеняет, к моему глубочайшему сожалению: — Точно, пожар! Она же была на том выезде? Девятиэтажка!

— И ничему жизнь не учит? — намекают на дурные приметы и неудачные знакомства в прошлом.

Есть у пожарных нерушимые заповеди, о которых знает каждый. Например, «только прибыл — думай о воде», или «туши по огню, а не по дыму». И смысл одной из них не привязываться к тем, кого спас, не переносить работу в жизнь — плохо заканчивается.

— Заткнись, — не без улыбки отвечаю Максу, имея в виду то, что говорю.

— Значит, понравилась.

И понеслась. Этим же для обсуждения моей личной жизни даже я не нужен. Поэтому отпиваю из бокала и возвращаю взгляд к бару, рядом с которым видел Юну недавно. Сейчас ее там нет, впрочем, как и по периметру. Только через несколько минут появляется в зале с тем самым официантом, который должен сменить ее, и я, засмотревшись, откидываюсь на спинку стула.

Понравилась? Определенно. Что-то в ней есть. С первого взгляда понравилась, но так часто случалось. Я привык не идти на поводу у инстинктов — секса хватает, на голодном пайке не сижу. И все равно стоило признать — понравилась. Сильно. Своей непосредственностью, искренним «спасибо», которого не дождешься при нашей-то работе, тем, как цеплялась за маленькую дочь — не хуже львицы в дикой природе.

Появление в части смешало представление о девчонке: она пришла с рисунком этим несуразным, глаза бегали растерянно. Я подумал, ерунду несет, ребенка использует, чтобы познакомиться ближе, разозлился — она отвлекала от работы. Только после случайной встречи в больнице сопоставил части картины и… захотелось ей чем-то помочь.

Но пожарные не рыцари. Они мчат на вызовы к тем, кто засыпает с сигаретой и включенным электронагревателем, а не подвозят симпатичных девушек до дома. Поэтому забил, забыл, но позже, черт возьми, увидел этот бар. И ее — опять другую, теперь краснеющую от любого моего слова, хоть и все равно бойкую. Сбежала — я пошел за ней. Мне интересно, почему нет? Я люблю ошибаться в догадках, а тут уже дважды промазал.

Сейчас Юна стоит метрах в пяти и делает вид, что меня не существует и у нас не было того разговора на веранде. Уже знаю: не позову — не подойдет. Высокая, тонкая, с темными густыми волосами, завязанными в плотную косу, и большими, будто перманентно испуганными глазами. От девчонки веяло сладостями и чем-то легким. Гораздо более приятным, чем дым и машинное масло, которые не перебивал ни один существующий одеколон.

— Эй, Юна! — кричу громко, заставив замолкнуть и наш стол, и пару соседних.

Девчонка вздрагивает, замирает, но в мою сторону не оборачивается, зарабатывая себе новые и новые очки. Я люблю кошки-мышки, особенно когда мышки такие гордые. Правда, официант рядом все равно смело подталкивает ее к нам.

— Освободи, — толкаю Макса, чтобы двигался по дивану и прижал Палыча к стене. Юне уступаю место во главе стола. Макс только успевает открыть рот, чтобы возмутиться, а я уже падаю рядом с ним. — Тебе взять что-нибудь?

Мой вопрос Юне звучит под смешок в ухо. Максу не жить на отработке нормативов, и он это прекрасно понимает лишь по одному моему взгляду.

— Нет, спасибо, — тихо, поджав губы, она вешает на спинку кресла ветровку и садится сама.

— Малыш, — врезается в разговор тонкий голос официанта, — лови момент. Может, апероль? Или «Секс на пляже»?

Шея и щеки девчонки покрываются красными пятнами. Она сжимается вся, но стойко выдавливает улыбку.

— Ничего не нужно, я выпила воды.

— Скука, малыш, — бросает ей блондин перед тем, как заменить тарелки и уйти.

— Может, познакомишь с подружкой? — Макс уже лезет через плечо, улыбается во весь рот, будто зубов не жалко. Нет, ему точно конец. И тот факт, что навеселе, не смягчит моей мести.

— Это моя знакомая Юна. Юна, этот до хрена любопытный оболтус — Макс.

— Я работаю с Дымом, кстати.

— И тушит он лучше, чем играет в карты, — под недовольное кряхтение напоминаю о долге, который тому придется вернуть, если не прикусит язык. — Рядом с ним, как ты уже, наверное, поняла, виновник торжества Палыч, у которого золотые руки. Напротив Мишаня, Мишаня, помаши нам. — Разомлевший и добрейшей души здоровяк подает знак. — Он незаменимый человек в карауле, легко поднимает больше ста килограмм. Еще Алан, наш водитель, который знает все дороги в городе, и…

— Приятно познакомиться. Снова, — смущает Юну.

— И Чайковский, — продолжаю, а девчонка приподнимает брови.

— Чайковский? Потому что сочиняет музыку? — спрашивает с таким наивным блеском в глазах.

— Потому что Петр Ильич. Но наш тоже интеллигент в душе, да?

— Сто пудов.

— Ну, где-то очень глубоко, — смеюсь. — По музыкальной части у нас в коллективе Палыч. — Наклоняюсь ближе, только Юна слышит меня. — Кстати, не знаешь, можно договориться, чтобы гитару на одну песню одолжили?

На сцене музыканты как раз поют про группу крови на рукаве.

— Не уверена, нужно спрашивать.

Я тихо напоминаю Максу, чтобы смотался да разведал, пока все не напились, и он скачет через спинку дивана. Сюрприз для Палыча был бы хороший.

— Как Лиса?

— Нормально.

— У Юны есть маленькая дочь, — поясняю мужикам, что не отрывают от нас глаз, — которой нравятся пожарные.

— А пожарные нравятся только дочке? — хохочет Алан.

Трусливая зайка сводит острые коленки и впивается пальцами в стул — я наблюдаю за ней исподтишка. И все же храбрится, улыбается, подыгрывает.

— Меня тоже восхищает ваша профессия, — пять слов, а у мужиков уже слюни текут, они бы целыми днями слушали дифирамбы. — Я не представляла раньше, как много вы делаете на пожаре. Думала, пожарные просто заливают здание водой.

— А как она говорит «пожарные», слышите? — плывет Чайковский и сразу же умничает следом: — На самом деле, у нас в машине есть даже штабной стол, где схемы рисуют. Так что мы не только в огонь ходим.

— И как вам не страшно заходить в огонь? — Ее и без того большие глаза распахиваются шире.

— Страшно.

— Только дураки не боятся.

Я киваю парням, сам отвечаю тихо и откровенно.

— Ты об этом не думаешь. Страшно становится после, когда понимаешь, где побывал.

— Да и огонь-то не самое ужасное, — комментирует Мишаня. — От дыма погибает гораздо больше народу. Современная квартира состоит из материалов, которые при горении выделяют жутко токсичные вещества.

— Ой, запел умник, глянь на него! — дразнит Чайковский и сам тут же красуется: — Но Прометей, украв однажды огонь у Зевса, работкой нас обеспечил на все времена.

— Да, это, конечно, не заказы раздавать, — подает голос Юна.

— Ты брось, — пытаюсь отогнать излишнюю скромность. Жалко становится ее, я не люблю жалость. Крайний раз из-за жалости у меня поселилась Пони, до сих пор расхлебываю.

— Я же от всего сердца, — ловит щеками воздух, — видела в новостях, как вы тушили торговый центр. Это сложно, — голосит громче, потому что музыканты запевают про полковника, которому не пишут.

— Сложно, когда погибают люди, — говорю спокойно, потому как музыка отрезала нас от группы, салютующей бокалами. — Вот к этому невозможно привыкнуть, а остальное — пустяки.

Правду чистую говорю. Каждый раз какое-то яростное бессилие, что не помог, не успел, не спас. И что бы ни твердили, никогда не поверю, что с этим можно свыкнуться, что можно со спокойно душой встретиться со смертью.

Я лично видел, как мужик из другого караула, который временно подменял больного Макса, без конца матерясь под нос, вещал стажерам, как тащил «жмура» на пожаре. Но я на том вызове был вместе с ним, я видел выражение лица, когда он, выбравшись на улицу, понял, что человеку, которого нес на себе, ради которого жизнью рисковал, уже нельзя помочь. В его глазах было то же опустошение и отчаяние, с которым я знаком, та же беспомощность, когда ты ничего не можешь сделать, ты здесь проиграл. И в этот миг не думаешь, кем был человек, пусть даже спившимся алкоголиком, который сам устроил пожар. Прежде всего, это человек, которого ты не успел спасти. А напускное равнодушие не более чем бравада. Может, какая-то защита в голове, не знаю.

Теряю связь с миром на время, Юна молчит, глядит куда-то в пустоту и до побелевших костяшек цепляется за стул.

— Это всегда сложно. Когда погибают, — произносит с грустью и будто бы со знанием дела.

— У нашего Дыма в карауле не страшно служить, у него не погибают, — вернувшись как раз не вовремя, орет захмелевший Макс.

— Сплюнь, придурок, и по голове постучи!

— А по голове-то зачем?

Девчонка вдруг смеется. Так звонко и открыто, что не могу оторваться — ни хрена она не трусливая зайка, ошибка номер три.

— А это правда? — уже другим тоном спрашивает.

— Правда, только шутить такими вещами не стоит. Традицию еще с моего отца караул держит.

— Твой отец тоже пожарный? Боже, и как он пустил тебя работать туда, если обо всем знал?

— А как он мог не пустить после моего детства в пожарной части? Он сам не представляет другой жизни. Больше тридцати лет прослужил в МЧС, сейчас преподает в академии.

И загибается от рака легких, но считает это достойной ценой тому, сколько жизней сумел спасти.

— Мама, правда, очень переживала. Понимала, куда суюсь, — откровенничаю я. — Когда учебку заканчивал, уговаривала инспектором в Госпожарнадзор пойти. Но профилактику я даже не рассматривал, всегда хотел, как отец, тушить.

Отпиваю со дна бокала жидкость, едва ли напоминающую пиво, только бы заткнуть себе рот, потому что извергаюсь литрами ненужной информации. Не виновата она, что разговорную волну поймал. Смотрю на часы и кладу ладонь на ее спину. Та мгновенно напрягается, будто от удара тока.

— Скоро поедем, — шепчу Юне, губами задевая волосы и щеку, а она вздрагивает.

— Юна, а ты знаешь вообще, какой талантливый у нас Дымов? — запевает Алан. — Он из старья всякого своими руками такие вещи творит!

Бесит эта минутка рекламы, друзья явно хотят меня продать подороже.

— Лучше расскажи, какие вы ремонты с Мишей делаете и скидку девушке организуйте. По дружбе. Ей ваши услуги после пожара однозначно понадобятся.

— Нет-нет, не надо, я разберусь.

И никому не нужное благородство это ее бесит. Ненаигранное и явно не предназначенное для того, чтобы убеждали сильнее. Искреннее, вот и бесит. Хрен его знает, что с ней такой настоящей делать, когда сам весь давно живешь, погрязнув в фальши.

— А сейчас мы возьмем небольшой перекур и предоставим слово герою, который больше двадцати пяти лет спасает наш город от пожаров. Павел Павлович, прошу, — раздается со сцены, куда в следующую секунду все смотрят.

— Сколько ты им заплатил? — пропустив Палыча вперед, спрашиваю Макса и хлопаю в ладоши.

— Нисколько. У одного батя пожарный, я им видео с корпоратива показал, они и согласились.

— Обычно на дне рождения тосты говорят гости, — уже в микрофон вещает Палыч с гитарой в руках, — но у нас повелось по-другому. Встречаешь Новый год живой — будь добр сказать слово. Поэтому всем, кто несет службу вместе со мной, я хочу выразить самую искреннюю благодарность и попросить ребят лишь об одном: просто не забывайте жить. Здесь и сейчас. Не оглядываясь на прошлое и не гадая, настанет ли завтра.

А затем Палыч запевает про огонь, без пощады палящий, и друзей самых настоящих, которые всегда подставят плечо. Душевно поет, бьет по больному. Пока не накрыло, осторожно касаюсь Юны, которая одна осталась стоять у стола, все уже под сценой завывают.

— Если хочешь уйти, сейчас самое время.

Один кивок, две крупные купюры, брошенные на стол, подхваченные куртки, и я увожу Юну сквозь толпу за собой. На улице вдыхаю свежий воздух, мозг перезагружается, и я отчетливо понимаю, что не хочу ее отпускать. Холодная ладошка греется в моей вечно горячей руке.

— Машина в пяти минутах, прогуляемся? — не спрашиваю, скорее, предупреждаю, но мой голос тонет в шуме дождя, обрушившегося с неба.

Одежда стремительно намокает, и я ожидаю от спутницы чего угодно, сам уже собираюсь стартовать с места. Но Юна просто закидывает голову к небу и смеется, а я неожиданно не могу оторваться от нее. Ни взглядом, ни кожей.