30. Пустоцвет

– Малыши, ну вы чего? – спрашиваю у детей, растерянно оглядываясь то на одного, то на второго.

– Хочу к ма-ме-е, – протяжно завывает Илья, а Катя вторит ему подвыванием.

– Маме надо в больницу, она заболела, – пытаюсь объяснить им сквозь рëв, но Катя начинает рыдать с новой силой:

– А вдруг она умрё-ёт?

– Катюш, ну ты чего? С мамой всё будет хорошо, – тяну к ней руки, но девочка не торопится бросаться ко мне в объятия и отворачивается, пряча лицо в ладошки.

Чувствую себя такой беспомощной – хоть разорвись, а не знаешь, кого первым успокаивать. Хватаю Илью, прижимаю к себе, глажу по вздрагивающей спине, а у самой спазмом перехватывает горло.

Неожиданно мимо меня проскальзывает рука и с громким стуком ставит на стол пластиковую банку с мороженым. Дети разом замолкают, глядя на неё.

Я оборачиваюсь на Дикого, приближение которого даже не услышала за воем. Он просто молча смотрит на меня, а я чувствую, как у меня начинают дрожать губы.

Как так получается? Мужик, который никогда с детьми толком не возился, находит к ним подход, не прилагая усилий. А я, женщина, будущая мать, сижу и не знаю, что с ними делать.

Может, я бракованная, поэтому и детей у меня нет?

Губы предательски дрожат.

Смотрю на Серёжу и думаю: он достоин детей гораздо больше, чем я. Конечно, я понимаю, что Скважина – не про него и вряд ли привлекает его в роли будущей матери.

Поэтому он не остановится на ней и найдёт себе хорошую девочку, правильную, которая уж точно будет легко находить общий язык с детьми и сможет ему родить. Я очень надеюсь, у него родится ребёнок. Правда надеюсь.

А я, кажется, так и останусь пустоцветом с придуманным не мной женихом и придуманной мной беременностью.

– Ну давай, ты ещё разревись, – хмурится Диков.

Он подходит к Кате и, без лишних вопросов подняв её на руки, усаживает к себе на колени, а она даже дёрнуться не успевает.

Я обиженно шмыгаю носом, поджав губы. Его слова звучат достаточно резко, но хорошо, что он не догадывается о причине моих страданий.

– Где у вас ложки лежат? – спрашивает Серёжа у Кати спокойно, будто ничего не произошло.

Она, вытирая мокрые щёки, слезает с его колен, открывает ящик и достаёт из кухонного стола ложки.

– А где Ваня? – вспоминаю, что у нас есть ещё один ребенок.

– Он с Анжелой налаживает контакт, – усмехается Диков.

– Хочу спать с мамой, – всхлипывает Илья, собираясь, кажется, снова разреветься, потому что его голосок надламывается.

– Хорошо, – кивает Серёжа. – Сейчас мы поедим мороженое, а потом будем смотреть мультики и ждать маму.

Серёжин безмятежный, ровный тон действует на деток как-то гипнотически. Они берут ложки и орудуют ими, уплетая мороженое, всё ещё иногда всхлипывая, но уже тише и реже. А я просто наблюдаю за ними.

То и дело поглядываю на Дикого – как он придерживает банку, чтобы она не съезжала и обоим детям было удобно доставать до неожиданного успокоительного.

Я даже на секунду представляю, что это наши дети, а я правда беременна. И Серёжа – вот он, рядом, поддержка и опора, с которым не страшен ни быт, ни ночи без сна, ни старость. Который помогает и поддерживает в ту минуту, когда опускаются руки.

Жаль только, что это пока у него отпуск.

Теперь, выслушав его крик души, мне кажется, если у него появится ребёнок, он будет пропадать на работе ещё больше просто потому, что захочет дать ему лучшее детство.

У Серёжи детство было не то, чтобы трудным, но не богатым. Родители – обычные работяги. Голодные девяностые, когда всем месяцами задерживали зарплаты, а в магазинах было пусто. Я прекрасно понимаю, что он не хочет повторения и близких тоже старается оградить.

Теперь понимаю. Но легче не становится.

После того как дети наелись, они убегают из кухни.

Я встаю из-за стола, глядя на почти нетронутые тарелки супа.

– И куда их теперь? – вздыхаю.

– В холодильник убери, потом разберёмся, – отмахивается Диков и идёт следом за детьми.

Послушно убираю суп. Залпом допиваю свой остывший чай.

– Жёваный ты крот! – доносится из гостиной.

Не удержавшись, тут же иду туда.

Первым делом замечаю Анжелу. Она, подложив руку под щёку, привалилась к подлокотнику и тихонько похрапывает, не реагируя на голоса.

А Ваня возмущённо кряхтит, когда Серёжа оттаскивает его от дивана. В руке у Вани – маркер. На светлом велюре нарисованы хаотичные каракули, линии, щедрые размашистые загогулины.

– И ты, Брут? – вздыхает Диков, поворачивая к себе художника.

Серёжа растерянно крякает, потому что Ваня не только рисовал. Ваня, кажется, ещё и пробовал фиолетовый маркер на вкус.

Диков оборачивается на меня, показывает на Ваню глазами и молчит.

– А давай нового купим и скажем, что так и было? – усмехаюсь я, доставая телефон из кармана. – Насколько я знаю, мицеллярка хорошо смывает ручку. Может, и с маркером поможет. Сейчас узнаю в интернете. Не знаю, есть ли она у Риты, но сейчас поищем.

– Ладно, с ребёнком понятно, – вздыхает Серёжа. – А с диваном-то что делать?

Я усмехаюсь, быстро набирая в поисковике запрос.

– С диваном я разберусь, не переживай. С этим мне справиться проще, чем детей воспитывать… Ваню можно оттереть средством для снятия макияжа, оливковым маслом, спиртовыми салфетками или зубной пастой.

Диков тяжело вздыхает и хмуро смотрит на радостного фиолетового Ваню.

– Ну, что, пошли пробовать?