Глава 40

Я привыкла ненавидеть дом дяди и тёти. Однако вернувшись сюда спустя несколько недель, я осознала, как сильно скучала по привычным бытовым мелочам. Резиденция Романовых — прекрасное место, но это не мой дом. Наверное, это странно, но только дом дяди у меня ассоциируется с мамой, хотя она и прожила тут недолго. А ещё совсем немного, но тётя была ко мне добра тут. Очень давно…

Проходя внутрь, я замечаю пустое парковочное место во дворе. Видимо, дядя всё ещё не вернулся. Это радует меня. Я его больше не боюсь, но встречаться с ним всё равно бы не хотела. Воспоминания о его «заботе» слишком свежие. Нахожу тётю в кухне с бокалом вина. Она выглядит печальной и задумчивой. Даже не сразу замечает моё появление.

— Здравствуй, тёть, — я присаживаюсь за стол напротив. Терпкий запах вина раздражает ноздри.

Она бросает на меня расфокусированный взгляд. Когда же до неё, наконец, доходит, кого именно она видит, сжимает бокал с такой силой, что он лопается в её руке. К счастью для нас обоих дело обходится без порезов. Я поднимаюсь и подхожу к шкафу, где обычно хранятся салфетки для уборки. Беру одну и быстро собираю осколки и остатки вина.

— Ты… Что с тобой стало? — шепчет она растерянно.

— Это случилось во время операции, — отвечаю я, вглядываясь в её лицо. Раньше я не замечала, насколько болезненно худой она выглядит. Впрочем, возможно, тётя Лена и не была такой раньше. Словно что-то точит её изнутри.

— Почему… Почему ты просто не умерла? — произносит она, обречённо прикрывая глаза.

Я возвращаюсь на прежнее место. Её слова задевают за живое. Такая ненависть от самого близкого родственника не может не ранить, даже несмотря на то, что я знаю, чем именно она обусловлена. Ведь я не выбирала всё это. И если бы могла, я предпочла бы прожить заурядной жизнью, где самой большой проблемой было бы то, что меня булят одногруппники в универе.

— Я пока не могу умереть, тёть, — отвечаю, опустив взгляд. — Мне нужно сделать кое-что. И я хочу, чтобы ты мне в этом помогла.

— Помогла? — шепчет она растерянно. — Но чем?

— Я должна разыскать своего отца. Ты единственная, кто был близок с мамой. Если тебе что-то известно, ты должна рассказать мне об этом.

Ладони её начинают дрожать. Она прячет их под стол и отводит взгляд.

— Мне ничего не известно об этом, — произносит она, и я вновь чувствую жжение в голове.

— Это неправда, тёть Лен, — я с угрожающим видом подсаживаюсь к ней ближе. — Почему ты ведёшь себя так нелогично? Знаю, ты хочешь, чтобы я поскорее ушла. Но ложь не ускорит исполнение этого желания.

Тётя нервно сглатывает и бросает на меня осторожный взгляд.

— Мне, правда, не известно имя твоего отца, — отвечает она дрожащим голосом. — Мы с Лилией шли разными дорогами. Я старалась жить скромно и тихо. Она же всегда была очень амбициозной.

Отчего-то такое описание мамы совсем не вяжется с образом у меня в голове.

— Я знала, что она работала на очень влиятельных людей, — продолжает тётя. — Но даже не догадывалась на кого. «Некоторые вещи должны оставаться в секрете», — так она говорила. Мне было страшно за неё. Особенно когда она не давала о себе знать долгие месяцы. Но в один день Лилия появилась вдруг на пороге нашего дома вместе с тобой. Она сказала, что теперь со всем покончено. Что отныне она будет жить только для своей дочки.

Тётя Лена прикрывает глаза. Перед мысленным взором появляется образ мамы. Она улыбается мне. Грудь сдавливает. Что же за тайну ты хранила, мама?

— Когда её не стало, твой дядя попытался найти какую-то информацию о твоём отце. У него есть знакомые в МВД. Но мы получили очень странный ответ на свой запрос: «Вам лучше не пытаться разузнать правду». Я не знаю, чем именно занималась твоя мать. Но у меня всегда было чувство, что умерла она не просто так.

Нечеловеческое сердце сжимается в груди. Я ведь вроде бы всё выяснила и даже смирилась. Так почему снова я чувствую эту боль?

— Я больше не приду, — говорю, поднимаясь из-за стола. — Поэтому можешь ответить на последний вопрос? Это ты сделала ту куклу, с помощью которой меня нашли в ночь похищения?

— Это была я, — не поднимая глаз, произносит тётя. Слышу, как быстро и беспокойно колотится её сердце.

— Ты хотела меня проклясть? — спрашиваю я, не веря в собственное предположение.

— Ты сказала, что тот вопрос будет последним, — отвечает она еле слышно.

Её судорожное дыхание переходит в тихие рыдания. Я не знаю, плачет ли она из-за сожалений или оттого, что её проклятье не сработало, как должно было. Лишь смиренно вздыхаю и принимаю, что моя тётя, как и многие, кто меня окружают, необычный человек.

— Она была такой же, — бросает тётя мне в спину перед уходом. — Твоя мать была такой же, как и я. Только сильнее.

Наверное, мне бы стоило расспросить её подробнее о способностях мамы. Кто знает, может быть, моё умение безошибочно определять ложь досталось мне от неё. Но этот разговор с тётей Леной оказался слишком тяжёлым, слишком изматывающим. Я раздумываю некоторое время, как ещё могу получить информацию, что была по каким-то причинам засекречена. Мне в голову вдруг приходит неожиданная идея. Я набираю номер своего одногруппника, что некоторое время назад признался мне в чувствах.

— Привет, Саш. Мы можем встретиться? У меня есть к тебе одна просьба.