10. Разговор по душам

Закрываю за собой дверь, борясь с желанием вернуться. Нельзя, Клык, нельзя. Не сейчас. Пусть осознает, примет что ли мое неизбежное присутствие в своей жизни. Клянусь я больше не буду сетовать на судьбу. И Александровну не отпущу больше. Идиот я, конечно. Как вообще поверил в ту несусветную чушь. Какая свадьба? Какой нахер муж? Идиот!

И пока я себя жалел, пока трепал нервы родителям, пока представлял ее с другим, где-то там, далеко, она была здесь, она, мать его, все это время была здесь. Я дебил, просто законченный дебил.

Я же не проверил даже, не пришел к ней, просто поверил и жалел себя. А она… Она все также дрожит в моих руках, я ведь чувствую, что ничерта ей не безразличен. И сопротивление это, явно страхом порожденное, потому что в голове ее не укладываются такого рода отношения. И я даже в чем-то ее понимаю, наверное.

И строгость вся ее эта наигранная, тоже страхом продиктованная. Я по глазам видел, по реакции ее на мои прикосновения, на мои поцелуи, что тогда, что сейчас. Просто я дурак… Был дураком. Больше не буду. Не сбежит от меня больше трусишка. А над страхами и сомнениями мы поработаем, обязательно поработаем. И о спектакле том с мужиком поговорим обязательно.

А сейчас бы деда нужно навестить, а потому на пары оставшиеся я благополучно забиваю. И предварительно созвонившись со стариком, еду к нему. С родителями у меня отношения всегда были ровные, а вот доверительные были только с дедом. Перед ним я в общем-то тоже виноват, потрепал старику нервы, сорвавшись год назад и, наверное, сильно упав в его глазах. Он тогда даже говорить со мной не хотел, словно не существовало меня для него. И видеть разочарование — полное и беспросветное — в глазах деда, было в сотни раз больнее, чем отхватить по роже от мужика Славкиного.

Я потом прощения просил, как дебил последний, сопля школьная, стоял напротив деда и в глаза ему смотреть не мог, так стыдно было, что хоть вой.

Дорога занимает меньше получаса, и уже подходя к квартире, слышу голоса, а следом массивная дверь открывается, едва не сбив меня с ног.

— Женя, не лезь в это…

— Ты мог посоветоваться со мной.

Стою, смотрю на орущих друг на друга отца и деда, меня совершенно на замечающих.

— Я свои решения с тобой обсуждать не собираюсь, не лезь я сказал.

— Ты…

Отец собирается что-то ответить, но в этот момент краем глаза замечает меня и замолкает.

— Что ты тут делаешь?

— Мне теперь отчитываться о каждом визите к деду? — получается грубо, но сам виноват, тон бы сменил.

Отец поджимает губы, переводит взгляд с меня на деда и, махнув рукой, отчаливает, даже не прощаясь.

И что это было?

— Чего это он? — вхожу в квартиру и запираю за собой дверь.

Воздух вокруг буквально искрит от скопившегося в нем напряжения.

— Не бери в голову, это наши с ним дела, — отмахивается дед, а я смотрю на него и понимаю, что скрывает он что-то, точно скрывает.

И мне это совершенно не нравится, потому что дед у меня один и не дай Бог с ним…

— У тебя что-то со здоровьем? — спрашиваю в лоб, а сам боюсь услышать правду, как сопляк десятилетний. — Что-то серьезное?

— Ты дурак что ли? Я здоровее вас всех вместе взятых, — бурчит недовольно дед, а у меня гора с плеч падает.

— А че тогда?

— Не «че», а «что».

— Что.

— Вот так-то лучше, проходи давай, — качает головой и уходит из прихожей, и от ответа за одно.

А у меня любопытство взыграло. Дед с отцом никогда не сорятся, ну почти никогда. У нас это в семье вообще не принято как-то.

— У тебя сегодня еще две пары, — бросает дед, когда я появляюсь на кухне.

А я глаза закатываю, начинается.

— Только не говори мне, что у тебя мое расписание есть.

— Есть.

— Ты серьезно?

— Вполне, — повернувшись ко мне, без тени улыбки отвечает дед. — Я тебя покрывать не стану, не надейся даже, не будешь учиться, вылетишь к чертовой… в общем ты меня понял.

Да, а я-то думал, что он отошел уже, после тех моих выкрутасов. Ошибся. Никогда не думал, что он у меня такой злопамятный, а ведь не показывал, улыбался, с универом в два счета решил, даже не удивившись моему решению вернуться домой. И вроде даже рад был. Или мне показалось?

— Ты еще долго будешь плохое вспоминать? — вздыхаю и иду в ванную, руки мыть.

Знаю, что сейчас еще и за это достанется.

И все никак не дает мне покоя их с отцом разговор, вот вроде ничего такого, а задница чувствует, что это меня касается. Вот только дед может быть противным до зубовного скрежета, хрен из него выдавишь что-то, если сам говорить не захочет. А он, судя по всему, не хочет.

Возвращаюсь на кухню и сразу же натыкаюсь на суровый взгляд.

— Дед, да ладно тебе, ну первый день, я больше не буду.

Он вздыхает, сверлит меня взглядом, и покачав головой, кивает на стул, мол, садись давай.

— У тебя точно все нормально? — все никак не могу успокоиться.

— Прекрати меня хоронить. Есть будешь?

— Буду.

Встаю со стула и сам иду к холодильнику. Открываю дверцу и зависаю на несколько долгих секунд, разглядывая аккуратно сложенные контейнеры, набитые едой. На верхней полке замечаю большую кастрюлю.

— В кастрюле борщ, — напоминает о себе дед.

Я, кивая на автомате, достаю полную кастрюлю борща, ставлю на стол и возвращаюсь к холодильнику. Там же нахожу контейнер с котлетами. Беру его в руки, поворачиваюсь и вопросительно смотрю на притихшего деда. Со стороны бы показалось, что ничего удивительного не произошло, подумаешь, котлеты, борщ и еще неизвестно чем забитый холодильник, вот только на деда моего это совершенно непохоже. Сам он много не готовит, никого в помощь себе бы точно не нанял, а потому у меня на лице вполне себе справедливо отображается вопрос.

— Тебя это не касается, — бурчит дед и взгляд отводит. Как ребенок ей-богу.

— Да лаааадноо? — улыбаюсь во все свои имеющиеся двадцать девять зубов. — У тебя кто-то появился?

Он молчит, как партизан, только взглядом меня недобрым окидывает, а я еще шире улыбаюсь. А чему я в общем-то удивляюсь, дед у меня еще о-го-го, фору и молодым даст. Шестесят три — это не возраст. А он даже не выглядит на него. Высокий, подтянутый, за собой следит, немного седоват, но так это сейчас модно, зато плеши нет. Красавец.

И я в общем-то рад за него очень. Сколько можно для нас жить, пора и о себе подумать.

— Дееед.

— Не твое дело я сказал. Ты есть, кажется, хотел.

— Ладно-ладно, не лезу, — произношу примирительно, а потом некоторое время вожусь с едой.

Раскладываю на двоих, под пристальный взгляд деда. Он, конечно, не собирался передо мной палиться и видно свои отношения скрывает, но рано или поздно все равно знакомить придется.

— Егор, я серьезно, повторения прошлого года…

— Дед, я же сказал, этого больше не повторится, — перебиваю его и беру ложку.

Не хочу вспоминать не лучший период своей жизни. Да и гордиться там нечем, съехал с катушек, себя жалел, ее проклинал. Заноза моя синеглазая, и как я в нее так вляпался? И ведь нравится же мне, нравится это ощущение. И она мне вся нравится, а вот на расстоянии от нее совсем не нравится. Чего, спрашивается, ушел? Время осмыслить дал. Дебил неисправимый.

И тут совершенно не к месту в голове мелькает мысль.

А если Александровна опять сбежит?

— Не торопись, сколько раз говорил, жуй нормально, — дед хлопает меня по спине, пока я собственным кашлем давлюсь.

Ох нет, не надо такое представлять. Никуда она не сбежит. За столько времени не сбежала, а теперь уже подавно.

— Я ведь знаю, что тогда произошло, — после некоторой паузы продолжает дед и смотрит на меня выжидающе. — И из-за кого — тоже знаю.

Сглатываю вставший поперек горла ком из котлеты и вперяю взгляд в деда. Я ему ничего не говорил, отец бы тоже вряд ли встал вдаваться в подробности. Я тогда чудил сильно, отец только и успевал, что откупаться от кого надо и не надо.

— Дед…

— Не перебивай меня, так вот, о чем я, — он замолкает задумавшись, — ах да, Макарова…

И вот на этом моменте я конкретно так подвисаю, потому что он нихрена не должен о ней знать.

— Дед…

— Тебя уже отпустило или…

— Или, — откладываю ложку в сторону и смотрю на деда.

Разговор этот мне все меньше нравится, я вообще не привык свою личную жизнь обсуждать, даже с дедом. Он молчит некоторое время, только разглядывает меня внимательно, словно впервые видит. А меня это конкретно так напрягать начинает, потому что, если он сейчас шарманку заведет о том, что мне ее лучше забыть, я, блин, его пошлю. Я вообще всех пошлю. А потом вспоминаю, что он вообще-то ректор, блин, универа и вот этот момент я как-то упустил.

— Не трогай ее, — вырывается у меня прежде, чем я вообще что-либо сообразить пытаюсь.

Меня вообще, оказывается, клинит сильно, если ей что-то грозит, даже потенциально.

— Значит знаешь уже, — хмурится дед. — Видел?

Не отвечаю ничего, сам понять пытаюсь, что за игру он ведет.

— Перестань, сейчас пар из ушей пойдет, не трону я твою Ксюшу, не для того я ей помогал устроиться.

И вот на этом моменте у меня окончательно челюсть отпадает.

— Если не серьезно у тебя, блажь просто, — продолжает он, а потом рукой махнув, добавляет: — хотя о какой серьезности может идти речь…

— Серьезно… — цежу сквозь зубы.

Бесит просто. У меня еще с прошлого года все, блин, серьезно, как бы тупо это ни звучало. Я ее из-за собственной инфантильности только отпустил.

— Серьезно, — усмехается дед и снова качает головой, а меня уже этот жест порядком раздражать начинает. И тон дедовский, снисходительный — тоже. — Ты Егор не ершись, в восемнадцать лет кажется, что…

— Я не намерен это с тобой обсуждать и свое снисходительное «бла-бла-бла» при себе оставь, а в мою личную жизнь лезть не надо, я с ней сам разберусь.

— Ты в прошлом году уже разобрался, — справедливо замечает дед.

Прав он, а потому еще сильнее бесит.

— Я сказал, что не буду с тобой это обсуждать, значит не буду, — поднимаюсь из-за стола, собираю грязную посуду и направляюсь к мойке. Чувствую на себе пристальный взгляд, но дед молчит. Сполоснув посуду, погружаю ее в машину и оборачиваюсь к следящему за мной деду. — Я поеду.

— Сядь.

— Дед…

— Сядь, я сказал, — произносит своим фирменным тоном, и я не решаюсь перечить, возвращаюсь на место. — Не надо на меня волком смотреть, у тебя еще ветер в голове, тестостерон в крови бурлит, а она тебе не девочка-одногруппница, ты репутацию ей уже однажды чуть не подорвал. Себя спроси, как долго эта твоя «любовь» продлится? Девочка рано или поздно поддастся, я тебя знаю, ты своего добьешься. Уверен, что потом тебе скучно не станет? Добьешься своего и все, интерес пропадет, с ней что будет?

— Так все, я эту чушь слушать не буду.

Снова вскакиваю с места и иду к выходу из кухни. Не собираюсь я бред этот выслушивать и объяснять ничего не собираюсь. Скучно станет. Да я бля…

Выскакиваю в коридор, натягиваю кроссы, стремясь свалить подальше, чтобы не наговорить лишнего, потому что в этом состоянии я вообще не уверен, что смогу держать язык за зубами. И я не столько на его слова злюсь, сколько на сам факт, что он меня таким козлом считает. Что в его глазах я таким подонком быть могу.

— Да подожди ты, смотри какой гордый стал, слова не скажи, — дед выходит за мной в прихожую, руки на груди скрещивает.

— Я тебе все сказал.

— Сказал он, — усмехнувшись, он подходит к стоящему у стены комоду, вдвигает верхний ящик, достает из него что-то небольшое и бросает мне. Только поймав предмет, осознаю, что это ключи… От машины. На стальном брелоке красуются четыре кольца. Поднимаю на деда непонимающий взгляд, может шутит. — Чего смотришь? Не нравится? Так давай в салон верну.

— Я тебе верну, — ухмыляюсь, понимая, что мне только что вообще-то тачку подарили. — Спасибо, — все что могу сказать.

— Пошли смотреть, Ромео недоделанный, а над словами моими подумай, Егор, хорошо подумай.

Нечего там думать, я уже все надумал и придумал. Но этого я, конечно, вслух не произношу.