Глава 8. Лесной бой

Бригада Гудовича шла по лесному тракту в направление Бухареста два дня. Больших сшибок с неприятелем не было, видно было, что турки в спешке откатываются к его предместьям, бросая по пути сломанные повозки, вещи, трупы умерших от болезней и ран. Впереди по-прежнему шли дозором конные сотни казаков и гусар, а за ними и в боковом охранении двигались егерские команды.

– Подсобите, охотнички, впереди завал из деревьев, а за ними турки засели, не сковырнуть их нам без вас, – попросил подмоги гусарский подпоручик, подскакав к передовой егерской команде.

– Много турок-то, вашбродь? – переспросил Лешка, подзывая своих унтеров и капралов.

– Да их сотни две, наверное, будет, хорошо эдак из-за завалов бьют гады, у меня вон пятерых сшибли с коней, а двоих из них и вовсе насмерть. Не наскочить просто так нам, там овраги по бокам дороги, а если в лоб переть, так столько крови возьмут, что сам не рад будешь, что ввязался.

– Ясно, вашбродь, – кивнул Лёшка. – Сейчас мы их прижмём там огнём, чтобы они лишнего не высовывались и вольготно себя не чувствовали, но, думаю, пушечку всё ж таки туда нужно, хоть самую маленькую, трёхфунтовку ту же. Даже её против завала должно хватить. Выставить вон напрямую в шагах двухсот и перемешать всё там ядрами и крупной картечью.

– И то верно, – кивнул поручик, – сейчас подгоним сюда канониров, ну а вы им пока головы поднять не давайте, отомстите за моих ребят.

Турок за стволы завала загнали быстро, егерские штуцера издалека подавили самых отчаянных, а потом дожали быстрым и точным боем из фузей со ста-ста пятидесяти шагов. Лешка, стоя за стволом широкого бука, перезаряжал оружие, оглядывая поле боя, – перед завалом лежало два тела гусар, несколько убитых лошадей и с десяток трупов турок. Несколько неподвижных фигур виднелись в мешанине стволов и свешивались среди них, раскинув руки.

Сзади послышался топот, и к позиции егерей подскакал знакомый уже гусарский подпоручик.

– Идёт пушечка, через пяток минут тут будет, десятифунтовый единорог удалось пригнать. Как тут у вас?

– Спокойно, вашбродь, – ответил Лёшка. – Турка чёт воевать с нами расхотела, сначала вроде как в пострелялки ударились, ну мы и обрадовались такой отзывчивости от них, но опосля того, как мы их с пары десятков угомонили, обиделась уж больно и уже минут двадцать как молчит и носа из-за деревьев не кажет.

– Вот как? – усмехнулся гусар, – Так, может, ушли они уже, и нет их за завалом, а мы тут пушку с собой гоним?

– Не-е, – протянул Лёшка, качая головой, – тут они, вашбродь, тут, мы их чуем прямо. Сидят сейчас там обиженные и в нас с вами целятся.

– Ну мы это сейчас проверим, – ответил гусар, и Лёшка слово не успел сказать, как он взлетел на коня и выскочил на тракт.

Бах, бах, бах! – посыпались ружейные выстрелы из-за завала, а он сам окутался облаком от сгоревшего пороха.

Тридцать секунд и выскочивший из под огня подпоручик снова стоял рядом с Лёшкой.

Бабах! – разрядил свой штуцер в сторону только ему видной цели командир егерей и покачал недовольно головой.

– Ушёл гад, осторожные они уже, наученные, да и дым там всё скрадывает. Ну вы отчаянный, конечно, господин подпоручик, так, в одиночку под пулями скакать не каждый бы сумел!

– Пустое, – пожал плечами гусар, рассматривая дырку в полах своего доломана. – Нда-а, на дюйм бы левее и кровь бы пустили, ну а коли на вершок, так и вовсе бы. Аха!

Сзади послышался цокот копыт, и из-за поворота выехала четвёрка лошадей, везущая за собой на передке четвертьпудовый, или как его ещё называли, десятифунтовый единорог. А сзади него скакала на лошадях ещё орудийная прислуга. К Лёшке с подпоручиком подскочил здоровенный усатый фейерверкер.

– Степанов Елистрат, – представился он, козыряя, и вгляделся в сторону завала. – Этот чоли разобрать надобно? – и он покрутил, прикидывая расстояние, свой чёрный ус.

– Сможете взять? – кивнул ему гусарский подпоручик. – Хватит мощи-то у вашей пушечки?

– Да что не взять-то, вашбродь, – ответил артиллерист. – Возьмём, силов-то, чай, хватит. Думаю, зарядов десять уйдёт на всё про всё, ну может, и чуть больше, конечно. У нас на предке как раз всё, что нужно, есть. Пущщай только нас стрелки егеря прикроют, а то нам напрямую тут придётся орудие выкатывать из-за поворота, вот мы как на ладони у энтих самих тогда будем. Я тут прикинул сейчас диспозицию, тут всего-то сто пятьдесят шагов на глазок до них, достанет ведь турка из ружжа, коль стрелять начнёт, хотя и далековато, канешна, для гладкого ствола, а всё же достанет, думаю, – и посмотрел вопросительно на Лёшку.

– Прикроем, обязательно прикроем, – кивнул тот, успокаивая фейерверкера, – они тут уже наученные нами. Но немного, конечно, постреляют, так что вы всё же поберегитесь.

– Ну это коне-ешно, – кивнул артиллерист, – всё как положено, сержант, чай уж не первый год воюем-то! Ну что, тады я дам в скором темпе шести выстрелов в минуту по семь-восемь ядер, потом заброшу им тройку бомб, а там уже и с пяток зарядов дальней картечи ударю, ну и уж для пущего спокойствии тройкой ближней всё там подмету. Итого минуты три, ну может, чуть больше на всё понадобится, это ежели прислугу мне не попортят.

На этом и порешили. Пара десятков гусар спешилась и присоединилась к егерям. «От их коротеньких гладкоствольных фузеек толку тут особого не было, ну да хоть треск какой лишней дадут, попугают и то ладно», – подумал Лёшка.

Артиллеристы по команде своего фейерверкера быстро и слаженно выпрягли четвёрку лошадей с передком и, выгрузив из ящика чуть в сторонке от орудия нужное количество зарядов, отогнали их подальше. Затем сняли с передка единорог, развернули его в сторону завала и, поднатужившись, выкатили его из-за поворота, ставя на прямую наводку.

Из-за нагромождения брёвен и ветвей тут же в сторону орудия ударили десятки ружей. Пули засвистели возле орудия и его прислуги.

Бах, бах, бах! – били штуцера и фузеи егерей и гусар, стараясь подавить огонь турок или хотя бы не дать им возможности спокойно прицеливаться в артиллеристов.

Бом! – ударило орудие.

– Бом! Бом! – с интервалом в секунд пятнадцать ядра начали крушить завал, откидывая в сторону стволы, обломки, щепу, ветки и изуродованные человеческие тела.

Бом, бом! – в завале вспучились взрывы от бомб. А потом с истошным воем пошла дальняя картечь, состоявшая из крупных 20-миллиметровых мушкетных пуль, выметая всё живое, что пока ещё пряталось среди обломков.

Бом! Бом! Бом! – и уже с визгом и со свистом из орудийного ствола ударила мелкая ближняя картечь, проходя по всей цели, действительно, словно гигантская метла.

– Вперёд! – крикнул поручик, и русские ринулись к разбитому завалу.

Перед ними предстала воистину страшная картина – десятки окровавленных и изорванных тел лежали вперемешку с расщепленным и побитым деревом. Воевать тут больше было уже не с кем, и гусары, оседлав коней, понеслись по тракту вдогон тем защитникам лесной крепости, что оставили свои кровавые следы на дороге.

– Ну вы и дали им! – качал головой Лёшка, осторожно притрагиваясь к горячему орудийному стволу. – Шесть выстрелов в минуту, это ж надо какая скорострельность! У нас вон лучшие егеря-фузейщики и то только по четыре в минуту делают!

Фейрвейркер, осматривавший колесо лафета, поднялся и улыбнулся снисходительно Алексею.

– Девять, девять выстрелов в минуту – самый быстрый темп стрельбы из вот этого единорога! У пушек такого же калибра только до шести выстрелов удаётся сделать, а хотя, наверное, даже и пять-то с большим трудом пушкари смогут. Да это ещё и при большем весе самой пушки. У них ведь и ствол длиннее, и мощность заряда намного меньше, чем у нашего единорога, они и навесом или теми же бомбами ведь бить так не могут, как вот мы. А мы вот всё с этим вот нашим другом можем, – и он как-то особенно нежно и ласково похлопал огромной своей ладошкой по стволу. – Посчитай сам вот, ядрами мы бить можем, разрывными и зажигательными гранатами – всегда пожалуйста, бомбами, картечью любой – всем могём. У нас вон баллистика, ежели вы, конечно, юноша, слышали про такое слово, гораздо ведь лучшивее, чем у той же пушки или гаубицы, а калибр наш при этом гораздо больше, и вот всё вот это при сильно меньшем весе орудия. А в чём вся изюминка-то, хоть знаете? – и он вопросительно посмотрел на Егорова.

– Неа, – совершенно чистосердечно помотал тот головой.

– Во-о-о! А вся изюминка тут в особой зарядной каморе, – поднял закопчённый указательный палец артиллерист. – Тута-то она в виде конической формы сделана, оттого-то при эдакой форме и получается более тесное прилегание ядра к стенке ствола, а всё почему? А потому, что прорыва-то пороховых газов здесь меньше, ну а зато дальность стрельбы, выходит, гораздо больше. Ну и, конечно, заряжание в этом случае упрощается, а скорострельность и баллистика при всём при этом у единорога растёт.

Ещё граф Пётр Иванович Шувалов, наш главный генерал-фельдцейхмейстер по орудиям, со товарищами сие орудие, что посерёдке между пушкой и гаубицей будет, премудро задумал, а потом его единорогом назвал и вот этот вот герб везде на стволах оттиснул, – и он показал на оттиск – изображение сказочного единорога на стволе. – Такой сказочный единорог у него, говорят, и на его дворянском гербе был, потому он его и сюда тоже перенёс. А что, имеет право, как-никак он цельный граф! Ну а императрица Всероссийская Елизавета Петровна его на все те деяния и благословила.

Эх, как они пруссаков-то били в ту войну, лет десять назад, ты бы знал! – и он аж закатил глаза. – Я ведь тогда совсем молоденьким канониром был, чуть постарше тебя, наверное. Страшно мне было, аж жуть, как вот сейчас вспомню. Но ничего, и ядрами, и бомбами, и даже ближней картечью от немчуры порою отбивались. А когда дуэль устраивали с ихними батареями, так мы ту дуэль завсегда с нашими-то единорогами супротив них выигрывали. От того-то нас эти пруссаки тогда так и боялись! Потому как что-о? Потому что русская артиллерия всегда самая сильная и продвинутая была, – и фейерверкер опять погладил остывающую бронзу ствола. – Ладно, сейчас всю сажу и копоть вычистим, оси промажем как следует и потом сразу к своим двинем. Вечереет уже скоро, похоже, что бригада на привал в лесу встанет, к Бухаресту раньше завтрашнего обеда мы уже не успеем выйти.

Канониры почистили банниками орудие, смазали все оси на передке и на самом орудии, подцепили его к передку, запряжённому в упряжку, и ускакали по той дороге, по какой они сюда буквально полчаса назад выехали.

– Ну что, братцы, пошли и мы вслед гусарам? Пару часиков пройдём вперёд и, пожалуй, уже тоже будем на ночёвку вставать? – спросил Лёшка совета у бывалых егерей, и плутонг порысил дальше вдоль лесного такта.

Передвигались сторожко, с боевым охранением и со всеми мерами предосторожности, но противника нигде не было. Так, встретили несколько трупов турок, как видимо, порубанных преследующими гусарами, и всё, дальше в лесу было тихо.

– Пожалуй, место для ночлега нужно искать, Пётр Ляксеич, – сказал Лёшке Карпыч, кивая на небо. – Темнеет уже, сейчас солнце быстро садится, минут двадцать, и полная темнота тут насупит, ни место потом не выбрать сухого, ни дров для сугрева не найти годных в той темноте.

Лёшка кивнул, соглашаясь, и отдал команду:

– Ищем себе место для ночёвки! Макарыч, ты со своей пятёркой вперёд шагов на сто выйди, в передовом дозоре встанешь. Егор, ты своих людей по бокам выставь, пусть они на шагов пятьдесят в стороны разойдутся и пока там караулят!

Через пяток минут подскочил дозорный от левого охранения и доложил, что с их стороны, шагах примерно в сорока от дороги, есть неплохая продолговатая ложбинка, где можно вполне себе удачно всем разместиться на ночёвку и разжечь там костёр не привлекая внимания.

Место действительно было удобное. Всё вокруг ложбины было поросшее густым кустарником, огромными дубовыми и буковыми деревьями, и уже совсем скоро внизу пылали пара костров, а рядом на скорую руку строили несколько шалашей, положив сверху на роготули вершинки и уже потом укрывая всё лапником со срубленной неподалеку сосны. Ужинать пришлось снова сухарями, таскать за собой тяжеленые котлы было в дальнем походе делом немыслимым, но долго на сухарях сидеть тоже было нельзя. Не зря же в более поздние времена возник такой термин, как «сухарный понос». Целые армии, не имея возможности готовить себе пищу в местности, полностью разорённой войной, переходили на многодневный сухарный порцион. И как следствие, через неделю, другую практически у всех солдат из-за раздражения кишечника и желудка после повреждения их слизистой оболочки начиналась сильнейшая диарея, и армия очень быстро теряла свою боеготовность. Выход тут был один – хорошо распаривать эти сухари, но где и как, Лёшка пока не предполагал и грыз их у костра вместе со всеми.

Сверху посыпалась земля, и в ложбинку спрыгнул Ваня Кнопка с дальнего дозора.

– Господин сержант, там это, голоса чьи-то вдалеке слышны, и, кажись, даже крики какие-то были, – доложился Иван, ожидая дальнейших указаний.

Вокруг стояла такая темнота, что, как говорится, глаз можно было выколоть. Чуть качались верхушки деревьев под лёгким ветерком, роняя на землю последние осенние листья.

– Костры затушить! – отдал команду Егоров. – Всем проверить оружие, амуницию, одёжу и обувь, чтобы ничего не гремело и не хлябало при ходьбе и чтобы как кошки на мягких лапах крались! Не дай бог, под кем-нибудь какая веточка хрустнет – костровыми дежурить устанете! – пригрозил своим егерям Лёшка, поправляя свой штуцер. – Егор, Карпыч, Матвей, Фёдор и ты, Тимофей, вы те ещё лесовики, так что вы идёте первыми, шагах в двадцати от всех. Всё время там слушайте и оглядывайтесь вокруг. Фёдор вон как рысь ночью видит, его самым первым поставьте. Всё, вперёд! – и плутонг «на мягких лапах» заскользил в ту сторону, в которую им указал Ваня.

Минут пять не было ничего слышно, кроме скрипа стволов, шороха листьев и веток, и когда уже все подумали, что дозору померещились все эти дальние крики, бывшие на самом деле стоном деревьев, впереди вдруг действительно послышались голоса, а потом раздался истошный человеческий вой.

– Ой! Жуть-то какая! – схватился за Лёшку Кнопка. – Никак, нечистая сила человека мучает и его кровь в лесу пьёт?! Я слышал, что есть тут такое, в этой проклятущей Румынии, и всем этим здесь какой-то чёрный граф заправляет.

Рядом послышалось испуганное бормотание егерей и шёпот молитв.

– Ага, и его Дракулой зовут, да? – ехидно переспросил молодого егеря Алексей.

– Точно, точно, именно так, – закивал головой Кнопка. – Это самый главный вурдалак во всех этих местах!

Лёшка отчётливо представил, как два десятка мужиков с бледными лицами стоят сейчас вокруг них и в испуге быстро-быстро крестятся. Они шли на крепостной вал под свист пуль и картечи, резались часами на штыках, выносили из под огня своих раненых, а вот тут им было действительно страшно, очень страшно, и они ничего не могли с собой поделать, суеверие в народе было всегда.

– Ну что сказать, Вань, есть такая сказка про Валашского Дракулу – Лёшка остановился и чуть повысил голос, чтобы его слышали все. – Только ведь это в Трансильвании, вёрст эдак за триста отсюда, в западных горах Карпатах. Нет, но сказка-то, конечно, страшная, слов нет, про то, что он кровь людскую пьёт и детей малых ест, на чёрной карете опять же потом раскатывает и даже летает, ежели это ему вдруг приспичит. Только ведь и у нас такого в России навалом. Вон у нас вообще Баба-яга что в ступе, а что на метле летать может. Драконы страшные о трёх голов жаром пышут, а Кощей, тот и вовсе бессмертный, и ничего ты ему сделать не можешь, хоть как не пытайся. Колобки эти по тропинкам катаются, волки серые царевен с царевичами возят, Соловьи-разбойники с ног своим свистом добрый люд валяют. Да много у нас чего есть, куда там какому-то кровопийцу мелкому до наших страшилок. Так ведь ты ж природный русак, Ванька! С крестом на груди и с ладанкой от матушки на шее, до сих пор жив вон и их не боишься, а тут какого-то чёрного графа местного испугался. И не стыдно тебе, а Вань?

Уже целую минуту Лёшка слышал фырканье и откровенные смешки от окруживших их егерей. Боевой дух отряда был полностью восстановлен, трусишка посрамлён, и теперь со служивыми можно было брать в плен любого Дракулу или ещё какого графа.

– Не нужно бояться нечистой силы, братцы, вы ведь православные солдаты, на вас же крест есть. Это вот вас всякая нежить и нечисть боится и только от одного звука ваших шагов уже дрожит и прочь убегает. А вот людей нужно опасаться, люди, они ведь разные бывают. Вот и поглядим, кто же нас там ждёт, вперёд, ребята! – и они пошли крадучись дальше.

– Ляксей Петрович, там человек сорок-пятьдесят османов на поляне копошатся, а с ними ещё вроде как пятеро пленных, связанных верёвками. Правда, одного они уже при мне там прирезали, а до этого его всё огнём пытали, это он так орал, – докладывал Алексею Егор. – Часовых заметили там троих, да они так себе караул там несут и всё больше на это представление таращатся, чем в сторону леса.

– Ясно, – кивнул Лёшка, – тогда разбиваемся все на шестёрки, перво-наперво нужно будет по-тихому часовых снять, ну а потом уже все разом ударим их всем, что у нас есть, и в штыки. Тут главное – внезапность и натиск. Для всех вас сигналом будет взрыв гренады или первый выстрел. Отстреливайте после того всех, кого сможете, ну а дальше – в атаку, и да хранит нас всех Бог!

На небольшой поляне шагах в ста от лесной дороги пылали несколько костров, возле них мелькали тени османских солдат, а около самого большого их вообще кучковалось около двух десятков. Остальные турки сидели у костров и, по-видимому, варили в котлах баранью похлёбку, во всяком случае, так подсказывал сейчас Лёшкин нос.

Возле большого костра сейчас происходило что-то нехорошее, оттуда слышался истерический крик на турецком и свист плётки. Из троих часовых двое сейчас стояли рядышком и, повернувшись боком к лесу, о чём-то оживлённо разговаривали, всматриваясь в то, что происходило у большого костра. Третий часовой с противоположной стороны поляны службу нёс как положено, и его худая поджарая фигура в белом тюрбане с длинным ружьём в руках мелькала в неровных отблесках костра, скрываясь иной раз от глаз в тени.

Дальнего караульного должны были срезать Федька с Егором. Двоих с Лёшкиного края ему нужно было убрать совместно с Макарычем и Тимохой. Около того костра, где сейчас было особенно шумно, вдруг раздался резкий крик, перешедший затем в громкий хрип. «Самое время!» – решил Алексей и выскользнул из-за кустов.

Всё произошедшее потом уместилось по времени в минуты три-четыре, не больше.

– Раздувайте трут, – попросил Лёшка шёпотом дядьку, а сам расстегнул чехол с метательными ножами. Привстав на корячки и выдохнув, он резко выбросил оба метательных ножа с рук. Ближайшему часовому нож, как видно, перебил шейную артерию, и тот, не издав стона, рухнул как подкошенный на землю. Второй караульный был чуть прикрыт телом товарища, и клинок, вспоров мышцу спины и, как видно, задев ребро, чуть отклонился и уже затем вошёл дальше в лёгкое. Турок вначале как-то тихо ойкнул и уже затем, тонко завизжав, начал заваливаться.

– Бросайте! – заорал Лёшка, понимая что «по-тихому» всё равно теперь уже не получилось, и выхватил пистолеты.

Бабах! Бабах! – сработали две из четырёх заброшенных гренад. Бух! Бух! – грохнули одновременно пистолетные выстрелы. И со всех сторон поляны ударили фузеи и пистоли егерей.

– Ruslar geliyor! Birçok Rus! Etrafımız sarıldı! Kendini kurtar! (Русские идут! Много русских! Нас окружили! Спасайтесь! – тур.) – заорал во всё горло Лёшка, разряжая свой штуцер в ближайшего османа.

– Ура-а-а! – неслось с северного полукольца поляны, и из темноты в блеске кинжалообразных штыков вышла шеренга солдат.

– Kendini kurtar! (Спасайтесь!) – проорал самый сообразительный, и три десятка османов ринулись в панике в тёмную часть леса, где не было этих страшных своей внезапностью врагов.

В этот раз для егерей всё обошлось малой кровью, у одного только Трифона пуля того самого одиночного турецкого часового обожгла бок, и он теперь ходил скособочившись и шипел, как рассерженный кот.

На поляне лежало с десятка полтора убитых и раненых османов, а около костра кроме того виднелись совсем не похожие на них фигуры в чёрном. Две из них были неподвижны, а три, связанные верёвками, шевелились и, приподняв головы, всматривались в подходящих к ним людей.

– Кто такие, откуда и как в плен к туркам попали? – бросил Лёшка, присев на корточки перед самым старшим по возрасту, одетым в чёрную меховую телогрейку и шаровары, без шапки и сапог.

– Ја сам старији, разговарај са мном, – раздалось сбоку, там, где лежал молодой и высокий мужчина. Язык был понятный и перевода не требовал.

– Развяжите пленных! – отдал своим солдатам команду Лёшка и представился сам: – Старший сержант армии её императорского величества Егоров Алексей. Егерская команда Ахтырского пехотного полка. С кем имею честь? – и он посмотрел вопросительно на растирающего запястья рук мужчину.

– Живан Милорадович. Српске стрелице. Ја сам шеф одреда. Највероватније оно што је од њега остало (Сербские стрелки. Я старший отряда. Вернее, всего того, что от него осталось. – серб.), – и серб кивнул на своих товарищей.

– Ого-о, – протянул Алексей. – Эка вас так далеко от Родины-то занесло. Тут от Балкан, небось, все восемьсот верст, и то это если по прямой будет. Как только дошли-то до нас, братцы?

– Далеко, далеко. Дуго смо шетали. Читав одред је путем нестао. Мислили смо да ћемо бити готови ако не за вас. Хвала браћо! (Далеко, очень далеко. Долго шли. Весь отряд сгинул по пути. Думали, и нам конец, если бы не вы. Спасибо вам, братья!) – и серб попытался встать на своих онемевших от долгого спутывания ногах.

– Тихо, тихо, Живан, – подхватил под руку Милорадовича Лёшка. – Подожди немного, сейчас кровь разойдётся, вот тогда и походишь. Он оглядел остальных сербов. Двоих связанных уже освободили, и они так же, как и их командир, растирали свои онемевшие конечности. А двоим их товарищам помощь уже не требовалась. Оба были жестоко умучены, и, глядя на растерзанные и обожжённые тела, Алексей только лишь покачал головой. – Не любят они вас, брат Живко, шибко не любят турки сербов.

– Као и твој брат. У сваком Србину постоји део Руса. Ми смо с Русима људско море, а без Руса пола кола (Так же как и вас, брат. В каждом сербе есть часть русского. Нас с русскими – людское море, а без русских – полтелеги), – и, чтобы его лучше поняли, изобразил всё это жестами. Да всё и так-то было всем понятно.

– Так, быстро всё тут заканчиваем! – отдал Алексей команду. – Сербов и трофеи забираем с собой и быстро, очень быстро уходим все отсюда. Не ровён час, эти обиженные за своей похлёбкой вернутся, вот и окажемся мы тогда на их месте.

Через десять минут на поляне остались лишь догорающие костры, трупы да постанывающие раненые, которым была предоставлена свобода и шанс на жизнь.

Ночевали в своей ложбине, окружившись караулами. На ужин теперь была баранья похлёбка из захваченных у турок котлов и разваренное, вкусное мясо.

– Мне нужно до ваших старших, – попросил Лёшку Милорадович. – У меня к русскому командующему послание, зашитое в жупан, – и он кивнул на свой кафтан под телогрейкой и, чтобы русский понял его язык надёжнее, распахнул верхнюю одежду, демонстрируя подкладку.

– Не нужно, Живан, я всё понял, – кивнул Лёшка, – завтра утром я дам провожатых из своих егерей, и они вам помогут добраться в штаб бригады.

– Хвала ти, брате! – прижал ладонь к сердцу Милорадович.

– Не за что, брат! – улыбнулся Лёшка. – Сербы и русские – братья навек! Ложись давай спать, скоро уже утро.

А сам Алексей, ложась, думал: «Этот славянский, братский народ действительно, пожалуй, единственный из всех европейских, кто никогда, НИКОГДА не предавал Россию и русских! Это в отличие от всяких там «братушек» и прочих, за свободу которых было пролито столько русской крови. Но это всё в будущем, а пока нужно было эту кровь проливать все эти два долгих и яростных века! Всё, а теперь спать…»

– Хвала, браћо! – поблагодарили своих освободителей сербы, уходя в сопровождении егерей по дороге.

– Хвала ти, брате Алексей! Я буду проситься к тебе, у тебя хороший отряд, – обвёл провожающих взглядом Живан и побежал догонять Милоша с Петаром.

– Егор, сопроводишь сербов в штаб нашего полка и передашь полковнику Колюбякину мой рапорт, – наказывал Лёшка старшему пятёрки сопровождения. – Потом спросишь указаний для нас у его высокоблагородия, запросишь провианта у каптенармуса и сразу же назад.

– Ясно, Ляксей Петрович, – кивнул с готовностью Егор, – сделаем, – и пошёл вслед за командой.