Глава 10. Апшеронский пехотный полк

Все подразделения первой русской армии Румянцева располагались в полевых условиях в виде большого каре. Каждое из них знало в случае тревоги своё место в общем войсковом построении и было готово немедленно его занять.

Апшеронцы занимали обширную площадку возле самой речки Большая Салча, сейчас, в эту изнуряющую июльскую жару, практически уже пересохшей. Белые, выцветшие на солнце палатки стояли ровными рядами, а в центре полкового лагеря возвышалось несколько объёмных командирских шатров. На костровой площадке, как и во всём русском войске, сейчас шло приготовление ужина. Кое-где уже были расстелены рогожки, на которых около больших котлов сидели кружком солдатские артели из восьми-десяти человек. Служивые неспешно и с достоинством черпали деревянными ложками из этих самых котлов только что приготовленное ими самими варево.

– К господину полковнику с докладом, а это со мной, доложи Селантий, – Сенцов, заходя в шатёр, обратился к дежурному унтеру, кивая на стоявшего с его бока Лёшку. – Как там Сергей Иванович-то сам, в духе ли, не гневался ли на кого часом?

Пожилой унтер-офицер с пышными чёрными усами и двумя галунами на обшлаге рукавов кафтана, что говорило об его чине фурьера, подпрапорщика или каптенармуса, с достоинством выслушал вопрос молодого офицера и так же степенно ответил Сергею:

– Его высокоблагородие только что изволили откушать, а теперь чаи пьють. Велели пока их не беспокоить. Сами же пока что в добром расположении духа были.

Из шатра вдруг послышался окрик, и насторожившийся унтер мигом метнулся за входной полог шатра.

Через минуту он же выскочил наружу и торжественно объявил:

– Господин полковник желает вас принять немедленно, – и, насторожившись, загородил дорогу Матвею: – Ты-то куда, остолопина, пыром прёшь, не видишь, что ли, тут только господ принимают!

– Но-но, полегче тут! – развернувшийся к каптенармусу Алексей решительно отодвинул его в сторону. – Этот человек здесь со мной, и вообще он сам из солдат вышел, всю семилетнюю войну с пруссаками на штыках провёл, так что ты тут аккуратнее то с этим остолопом, дядя!

Усатый на это только выпучил глаза, а Сенцов хохотнул, и вся троица шагнула за порог.

Прапорщик вытянулся по стойке смирно и, вскинув к треуголке руку, чётко доложился:

– Ваше высокоблагородие, дежурство при штабе армии сдал без нареканий. Сопроводил в наш полк определённого на службу нового унтер-офицера. Никаких особых указаний от командующего для вас пока не было. Доложился прапорщик Сенцов!

В командирском шатре перед зашедшими стоял невысокий, с острыми чертами лица и внимательными глазами военный. Выслушав рапорт Сенцова, он перевёл свой взгляд на Алексея. Тот подобрался и, вспоминая свои курсантские годы, сделал «вид лихой и придурковатый, дабы разумением своим начальство не смущать», как и завещал когда-то давно в своём указе царь-батюшка Пётр I.

– Ваше высокоблагородие, старший сержант Егоров для прохождения службы в Апшеронский пехотный полк прибыл! – рявкнул он что есть мочи и уставился поверх треуголки полковника.

– О как! – хмыкнул тот. – Из каких ты сам-то будешь, сержант?

Алексей набрал в грудь воздуха и выдал громкой скороговоркой:

– Младший сын отставного секунд-майора Егорова Петра Григорьевича Алексей из Козельского уезда Московской губернии. Отправлен батюшкой на действительную службу в войска из отпуска в поместье, где проходил обучение наукам.

– Тише, тише, Алексей, не нужно орать так, чай не на плацу сейчас находишься, а у полкового командира в шатре, – усмехнулся Колюбакин.

– Вырабатываю командный голос, ваше высокоблагородие, – чуть сбавив тон, прямо как в известном фильме ответил юноша и начал буквально есть глазами стоявшего перед ним офицера.

– Ух, хитёр, хитёр стервец! Где докладывать-то так лихо научился? – покачал с ухмылкой головой командир полка. По всему было видно, что этот диалог с зелёным унтером ему явно нравился.

– Находился под началом своего батюшки бывшего офицера императорской армии в родительском поместье, воспитатель у меня тоже из отставных солдат матушки-императрицы Елизаветы Петровны, – ответил проникновенным голосом Лёшка и чуть скосил взгляд на стоявшего позади него Матвея.

Колюбакин перешёл чуть в сторону и оказался прямо перед Матвеем. Дядьку же было не узнать – в шатре уже стоял не прежний мешковатый крестьянин-увалень, а знающий себе цену старый «уставной» солдат. Он так же лихо, как и его воспитанник, представился отставным фурьером, что соответствовало среднему унтер офицерскому званию, и теперь молодцевато глядел на полкового командира.

– Где в «семилетнюю» довелось служить, солдат, и в каких баталиях сам участвовал? – спросил его Колюбакин, внимательно вглядываясь в лицо.

Тот выдохнул и чётко доложил:

– Служил под командой их высокопревосходительств полковников графа Остермана и Суворова Александра Васильевича в Астраханском пехотном полку. Был в осаде Мемеля, баталиях при Гросс-Егерсдорфе, Пальциге и при Кунерсдорфе, брал Берлин и Кольберг, ваше высокопревосходительство. Последние два года служил в отдельной егерской команде секунд-майора Егорова Петра Григорьевича. Затем был отставлен из армии по ранению и болезни и находился в имении своего батальонного командира.

– Значит, из егерей сам, – благожелательно кивнул полковник. – То-то, я гляжу, у тебя и самого-то фузейка егерская, да и у воспитанника твоего эдакий знатный штуцер за плечами. Стрелять-то хоть он умеет из оного, научил маненько младшего-то Егорова? – и Колюбакин кивнул с усмешкой на Лёшку.

– Так точно, ваше высокоблагородие, из нарезного ружья он лучше меня бьёт, да и из фузеи уже тоже догоняет. Талант у Ляксея Петровича к точной стрельбе, как я вижу. За то и был ему отдан сей штуцер, что самим барином был трофеем из той самой прусской войны привезён.

– Ну-ну, – неопределённо, то ли соглашаясь, то ли сомневаясь, протянул Сергей Иванович. – Ладно, поглядим уже на вас обоих в деле. Так, тебя старый солдат я в строевые, конечно, ставить не буду, у нас вон чай своя обозная команда в полку имеется, ты будешь при ней в охраненном плутонге у подпрапорщика Иванова состоять. Он ведь тоже из старых солдат, так что вы с ним найдёте общий язык. А вас, батенька, я определяю в роту капитана Смолякова, там как раз ваш протеже прапорщик Сенцов полуротным служит. Вот и посмотрим потом, как он вас там в строй введёт и как к самостоятельной службе подготовит. Есть ли вопросы у кого? – и он вопросительно оглядел стоящую перед ним навытяжку троицу.

Начальство, конечно, вопросов не любило, для начальства всё и так всегда было ясно, и лишняя мешкотня ему, разумеется, была в тягость, но вот Егоров ясность любил и все-таки рискнул задержать столь высокое начальство ещё немного.

– Ваше высокоблагородие, господин полковник, разрешите, – и он выжидающе уставился на Колюбакина.

– Хм, а ты любопытный, Егоров, – хмыкнул тот иронично и проворчал: – Ну, говори, только чтобы по делу, быстро и чётко.

– Прошу разрешения оставить при себе штуцер и продолжить с ним обучение точной и дальней стрельбы. Понимаю, что не достоин пока перевода в егерскую команду, но хотя бы так наберусь для этого нужного опыта.

Полковник немного подумал и вынес своё решение:

– При каждом гренадёрском и пехотном полку высочайшем повелением матушки-императрицы созданы свои егерские команды из опытных и проворных обер-офицеров, унтеров и солдат. В нашем такая тоже имеется, и люди туда один к одному, из самых что ни на есть лучших стрелков мною лично отобраны. Похвально, что вы, юноша, имеете такое горячее стремление идти по стопам своего отца. Набирайтесь пока опыта и проявите себя в ратном деле в своей строевой роте, а там уже будем глядеть и дальше по вам. Штуцер – оружие весьма дорогое и редкое. У нас в полку их всего-то семь штук общим числом, а три из них – и вовсе в личном владении у офицеров. Так что восьмой хороший штуцерник, да ещё из унтеров, нам вовсе даже не лишним будет. Позволяю вам, Егоров, им владеть и проходить обучение точному бою, в том числе и с нашими егерями. Все припасы на это вы получите у полкового каптенармуса сполна. Есть ли еще какие вопросы? – и, увидев, что все замерли в молчании, отпустил всех к местам несения службы.

– Пошли, Лёшка, сегодня у меня подхарчуешься и в палатке переночуешь. Ну а завтра уже сам ротный определит, где тебе располагаться и что дальше делать, – предложил Сенцов. – И ты, Матвей, с нами ступай, поутру уже в свою тыловую команду явишься.

И троица зашагала в свою часть большого армейского лагеря.

Наутро Матвей отправился представляться под начало главного полкового интенданта Телегина, а Алексей предстал пред командиром второй мушкетёрской роты капитаном Смоляковым. Андрей Никитич был довольно моложавым офицером, возрастом около тридцати лет. Проявил он себя в боях в Польше под началом Суворова и прибыл оттуда с повышением где-то около трёх месяцев назад. Как и все командиры, прошедшие суворовскую школу, ротный умел быстро и творчески мыслить, брать ответственность на себя и думать о своих подчинённых.

Расспросив Алексея о семье, о дороге и задав ему ещё пару десятков вопросов на самые разные темы, поступил он затем просто, вызвав к себе Сенцова и поручив ему полное шефство над молодым унтером.

– У тебя, Сергей, и так, конечно, полный комплект в плутонгах по унтерам, так пусть Алексей покрутится, пообвыкнет вообще в твоей полуроте. Большими заботами ты его пока не грузи, так если, в общем, чем-нибудь, но зато и всем понемногу. Ну а как он опыта наберётся, так, может быть, и свой плутонг получит, там уже это по ходу службы видно будет. И имей в виду, Сенцов, если мне кого послать с донесением нужно будет куда, так я его завсегда у тебя брать буду. Парень он, чай, смышлёный, быстро у нас вон тут освоится. Насчёт штуцерного боя всё знаю, – предварил он вопрос Лёшки, – сказали уже в штабе полка, что сам командир благословил на его овладение. Ну так я только рад, что у меня свой штуцерник в роте появился. С полковой егерской командой ты позже познакомишься. По котловому хозяйству выбирай себе сам солдатскую артель, у нас отдельно только лишь офицеры здесь столуются. Все же остальные простую пищу служивых вкушают. Ночевать можешь в офицерской палатке с Сенцовым, ну или сам при хорошей погоде под открытым небом себе, где хочешь, место выберешь. Ну, вроде бы с тобой всё. Пойду я в полк, Колюбякин к себе всех командиров собирает, может быть, глядишь, какое дело грядёт, – и он оставил роту на своего первого заместителя подпоручика Медведева. Тот, в отличие от быстрого и харизматичного ротного, был с виду весь какой-то мешковатый, медлительный и громоздкий. Всё у него шло с какой-то натугой и требовало долгого обдумывания.

– По протекции, – шепнул Лёшке Сергей и тихонько посоветовал: – Ты, главное, ему поддакивай и в глаза не смотри, а сам всё равно всё, как говорит Смоляков, по службе делай. Нам этого «медведя» приставили, чтобы он себе послужной ценз для следующего звания выслужил, а там уж, глядишь, его на свою роту, куда-нибудь подальше от нас заберут.

Медведев же велел построить роту по плутонгам и начал медленный обход с осмотром каждого солдата и унтера, делая многим замечания за их неопрятный внешний вид, плохо вычищенную и подшитую форму и амуницию, недостаточно тщательно почищенное и смазанное личное оружие, находя недостатки и десятки разных причин, чтобы придраться. Особенно его интересовало, как накрахмалены и завиты эти ненавистные всеми солдатами парики с их двумя или четырьмя буклями над ушами и косой на затылке.

Алексей стоял сразу за полуротным Сенцовым, и, закончив проверку первой полуроты прапорщика Синицына, молодого и весёлого повесы, как его уже охарактеризовал Серёга, Медведев наконец-то добрался и до них. Южное солнце подбиралось к зениту и нестерпимо поджаривало полторы сотни замерших по стойке «смирно» военных. Одетые в свои суконные камзолы красного цвета с кафтанами тёмно-зелёного цвета поверх них, в короткие туго затянутые светлые штаны, в чулки и башмаки, в чёрные шляпы на голове, да ещё затянутые в широкие ремни, с патронными сумками и тяжелеными фузеями через плечо, солдаты потели и ждали своей порции офицерского внимания и недовольства.

– Рядовой Маковкин, – представился стоящий рядом с ним солдат, и на него тут же посыпались замечания: правый башмак в пыли, пряжка поясного ремня не надраена, у патронной сумки вообще надорван карман, галстук мятый…

– Записывай, записывай, каптенармус, – обратился подпоручик к стоящему рядом с ним унтер-офицеру. – Тебе же потом и контроль за устранением всех этих замечаний вести, и о том мне докладывать.

– Открыть крышку полки замка фузеи! – и Медведев провёл в его казённой части своей замусоленной ветошью. – Что ж ты, морда, оружие-то так своё запустил? – процедил он сквозь зубы. – Кремень шатается, затравочное отверстие в нагаре, ствол как надлежит не прочищен и даже не смазан – никак ты плетей захотел, бездельник! Сенцов! Восемь часов караула ему в полной выкладке и в самое жаркое время, дабы этот обалдуй небрежением своим других бы солдат в роте не заразил! – и он, шагнув в бок, наконец-то предстал и перед Алексеем.

– Старший сержант Егоров! – представился Лешка, вытянувшись во фрунте.

Маленькие глазки подпоручика как острые буравчики из под мохнатых и чёрных бровей сверлили застывшую перед ним фигуру юноши. Всё у того было с первого вида как и положено уставному унтеру – в чистоте да исправности. Но это явно был бы не Медведев, если бы он что-нибудь у кого-нибудь да не нашёл.

– Бант на косе выше уровня воротника кафтана, сама коса напудрена слабо. Непорядок и небреженье, унтер-офицер! – протянул он недовольно и постарался поймать взгляд Лёшки.

– Виноват, ваше благородие, устраню тотчас же, – рявкнул тот по-уставному и, нахмурив брови, продолжил таращиться своими выпученными глазами поверх офицерской треуголки.

Подпоручик хотел было уже перейти к следующему ряду, как вдруг в его глазках мелькнула искра удивления, и он с какой-то злой радостью потянулся к штуцеру унтера.

– Это что за винтовальная фузея у тебя такая, сержант? Что за балаган тут вообще с оружием происходит? Мало того, что вы офицерскую шпагу на себе таскаете, так ещё и с неположенным ружьём сюда, в общий строй встали!

Штуцер в его руках блестел дорогой бронзовой и латунной отделкой деталей, а само оружие было идеально вычищено и смазано.

– Получите для себя обычную фузею, а штуцер я с собой забираю, – подпоручик с нескрываемым восторгом гладил ложе дорогого оружия.

– Никак нет, ваше благородие, – неожиданно рявкнул Лёшка.

– Что-о?! – в крайнем удивлении протянул подпоручик, совершенно не ожидавший отказа, и уставился своими выпученными глазками на юношу.

– Командиром полка полковником Колюбакиным предписано мне и далее владеть сим винтовальным штуцером и вести из него непрерывное обучение точной стрельбе, давая затем отчёт его высокоблагородию лично! – проорал по-уставному Лёшка и протянул руку за своим оружием.

Мыслительный процесс у Медведева занял весьма продолжительное время, было видно, как ему не хотелось выпускать из рук такое дорогое и редкое оружие, наконец, он, как видно, себя пересилил и протянул его обратно унтер-офицеру.

– Чистить ствол нужно лучше, сержант, и смазывать как следует, а не абы как, – и, мотнув недовольно головой, он перешёл к следующей шеренге.

Потянулась рутинная солдатская служба, состоявшая из обязательной шагистики и муштры, овладения приёмами штыкового боя, быстрой зарядки оружия, караулов и разных лагерных работ. Всё это Лёшка проходил наравне со всеми солдатами в своей полуроте.

Рота в их пехотном полку состояла из четырёх плутонгов, или же взводов, если перевести всё на язык XXI века. В каждом плутонге было примерно по 35 рядовых при двух капралах. В самой же роте было от 140 до 160 рядовых, десять унтер-офицеров и по четыре обер-офицера. Высший обер-офицерский чин командира роты, как правило, занимал поручик или же капитан. Заместитель командира роты, соответственно, был в чине подпоручика или поручика, а уж полуротами командовали прапорщики.

Следующей, более высокой ступенькой в войсковой иерархии от роты и далее был батальон, в Апшеронском и многих других пехотных полках таких батальонов по штату было два. В каждый из них входило по шесть рот, первая из которых называлась гренадёрской. Туда отбирались наиболее рослые и физически крепкие люди, и их форма отличалась от прочих. Помимо гренадёрской в батальоне было ещё пять мушкетёрских рот. Батальонами обычно командовали майоры, но случалось, что и подполковники.

Два батальона с их двенадцатью ротами как раз-то и составляли пехотный полк. В полку помимо этих рот были приписанные полевые орудия с их прислугой и егерская команда. В каждом полку была большая тыловая служба во главе с полковым интендантом, заведовавшим помимо снабжения подразделений боеприпасами, амуницией и продовольствием ещё и лекарским, ремонтным и финансовым делом.

Всего по штату в полку было более двух тысяч строевых солдат, несущих основную службу, и около двух сотен нестроевых, предназначением которых было обеспечивать полк всем необходимым, дабы не отвлекать его от выполнения своих основных задач. Правда, в боевых действиях солдат участвовало гораздо меньше. Как правило, одна рота от батальона оставалась в местах постоянной дислокации полка, с больными, увечными, солдатскими семьями и со всем основным имуществом. Подтачивали действующую армию боевые и особенно санитарные потери. Ведь при большой скученности народа такую болезнь, как дизентерию, и прочие недуги никто в это время не отменял.

Русская императорская армия комплектовалась на основе постоянных рекрутских наборов, поставляли в неё в основном вчерашних крестьян. После первоначального обучения в рекрутских командах рекрут попадал в свой полк, который теперь становился для молодого солдата его родным домом на всю оставшуюся жизнь, ведь служба у солдат в XVIII веке была пожизненной. Только в 1793 году по указу императрицы Екатерины II её ограничили 25 годами.

Новобранец принимал присягу, которая навсегда отделяла его от прежней крестьянской жизни. Он получал из государевой казны шляпу-треуголку, кафтан, плащ-епанчу из плотного сукна, камзол со штанами, галстук, сапоги, поясной ремень и патронную сумку, ранец, башмаки, чулки, исподние рубахи и портки, после чего начиналось его долгое обучение для строевой службы в полку. «Полковничья инструкция конного полка 1776 года» предписывала учить рядовых «чистить и вохрить штаны, перчатки, перевязь и портупею, связывать шляпу, наложить на неё каштет и обуть сапоги, положить на них шпоры, привить косу, надеть мундир, а потом стоять в требуемой солдатской фигуре, ходить прямо и маршировать… и когда он во всём этом обвыкнется, только тогда начать обучать его ружейным приёмам, конной и пешей экзерции». Требовалось много времени, чтобы научить вчерашнего простолюдина-крестьянина держать себя прямо, молодцевато и как положено по уставу – «чтобы крестьянская подлая привычка, уклонка, ужимки, чесание при разговоре совсем у него были бы истреблены».

По пропитанию у Алексея всё решилось как-то быстро и обыденно. Вечером первых суток службы к нему подошёл пожилой капрал Савельич из его полуроты и предложил отобедать в его артели.

– Ежели, конечно, портупей-юнкеру Алексею Петровичу не зазорно будет с солдатами из одного котла кашу есть, – и он покрутил свои пышные пшеничные усы.

– С удовольствием, Савельич, спасибо за приглашение, – улыбнулся Лёшка и пошёл за пожилым солдатом к его команде.

На костровой площадке уже сидело множество солдатских артелей. Кто-то из них уже успел приготовить себе еду, и теперь, сидя тесным кружком, служилые молча поглощали содержимое артельных котлов. Кто-то ещё варил на костерке простую солдатскую пищу, а его товарищи сидели и, ожидая дежурного кострового, вели между собой неспешные беседы.

– Подсаживайтесь, господин старший сержант, – предложил рябой и конопатый рядовой, сдвигаясь со своей войлочной подстилки на землю.

– Да ладно, вдвоём уместимся, – кивнул Алексей и занял одну из половин.

Савельич одобрительно крякнул и улыбнулся.

– Вот это по-нашенски, по-людски. Стало быть, представлю я тут всю свойскую артель. Вот этого рябого, с которым вы туточки рядом сидите, значится, Архипом зовут, там дальше у нас два Ивана сидят, только один белый – Ваня Кудряш, а другой чёрный из них, по цвету волос, ну и вообще, так-то я как бы сам Ваней буду. Потом, дальше по кругу, сидят Потап, Игнат, Осип и вот дядька Кузьма, он самый старый туточки у нас. Ещё со шведом о сорок втором годе он воевал, как раз тогда, когда Елизавета Петровна на престол заступила, он в рекруты попал, и вот всё никак не хочет теперь в нестроевые переходить. Вишь ли, ему тут антиреснее с нами быть, чем в этом скучном обозе. Раньше-то нас тут десять в артели было, но при Рябой Могиле Захарку убило, вот и стало с того на одного меньше, – и при упоминании покойника все истово перекрестились. – Тимоха, ну что у тебя там, готово, что ли? Всё обсчество уже здесь собралось, одного только тебя вот с котлом нам теперяча не хватает! – крикнул он костровому, помешивающему варево.

– Сейчас, Иван Савельич, снимаю уже, доставайте все свои ложки, – крикнул в ответ Тимофей и поставил посредине солдатского круга большой медный котёл.

Ни один из присутствующих не сдвинулся с места, выжидающе поглядывая на Савельича с Лёшкой.

– У нас принято, что старший по чину с котла пробу снимает, – с улыбкой обратился к юноше капрал. – Начинайте с Богом, господин сержант.

– Дэк, тут мне люди в отцы вон годятся, – кивнул тот в ответ на Кузьму. Но понимая, что всё общество ждёт, тянуть и манерничать не стал, а степенно перекрестился и, зачерпнув первую ложку, подув на нее, отправил осторожно в рот. Эх, и хороша была солдатская каша! Вроде бы и сготовлена она была совершенно просто: дроблёная крупа, разваренная с мясом и сдобренная потом солью и салом – вот и весь её рецепт. Но на свежем воздухе у костра, да ещё со ржаным сухарём вприкуску есть её, голубушку, после дневных солдатских трудов было сейчас одно удовольствие. Как-то незаметно ложка достала дна, а затем и вовсе заскрябала по нему.

– Ну вот и славно, – вздохнул Савельич, – ежели вы не против, так у нас тут Ваньки доскребут посудину, им же потом и чистить да мыть её.

Всё тут было просто да естественно и уже распределено своим устоявшимся годами порядком, и Алексей теперь только лишь принимал всё это так, как оно уже было.

Приходя в свою роту, вчерашние мужички-общинники включались в абсолютно привычную для них форму социальной организации – солдатскую артель. В ней должно было быть не менее восьми человек, и старшим обычно был самый опытный из солдат или из унтер-офицеров. При отсутствии общей совершенно развитой системы снабжения в армии русские солдаты приспособились обеспечивать себя сами всем тем, что им и было нужно для своей жизни. На общие артельные деньги ими закупался дополнительный провиант, сукно или кожа. Умельцы чинили амуницию и обувь, шили мундиры или рубахи, а самые расторопные на долгих постоях даже порою нанимались на заработки. Деньги из солдатского жалованья, заработков, трофейных и наградных отчислялись потом в общую артельную кассу, во главе которой служивые сами назначали степенного и авторитетного «расходчика» или же ротного старосту. Такое, понятное всем внутреннее устройство делало русскую армию социально и национально однородной и привычной каждому, кто в ней проходил службу. Это постоянное чувство связи в бою со своими товарищами обеспечивало взаимную выручку и поддерживало боевой дух русского солдата.

С первых дней службы рекруту-новобранцу внушали, что он уже теперь – «не крестьянин, а солдат, который именем и чином своим от всех его прежних званий преимущественен, отличается от них неоспоримо честью и славою, так как он не щадя своей жизни, обеспечивает своих сограждан, обороняет отечество и тем заслуживает признательность и милость государя, благодарность земляков и молитвы чинов духовных». Вчерашний пахарь-простолюдин, оторванный от своего маленького мирка и повидавший в походах дальние края и другую жизнь, теперь в солдатах навсегда порывал со своей прежней жизнью и уже никогда не ощущал себя крестьянином. Теперь он был государев человек!

Рекрутам рассказывали историю их полка, его славный путь с упоминанием всех тех сражений, войн и походов, в котором он принимал участие. Пересказывались имена полководцев и имена прославленных героев, которые своей службой из вчерашних «подлых мужиков» смогли дослужиться до всеми уважаемых старших унтеров, а порою даже до самих господ обер-офицеров. В царствование Петра I, всего лишь полвека назад, таким вот образом «вышли в люди» более четверти пехотных офицеров, особенно из гвардейских полков.

За доблестную службу предусматривалось повышение окладов, награждение медалью или же производство в унтер-офицеры. Нередко после больших баталий солдаты получали из казны особые премиальные выплаты.

Служащему причиталось жалование, оно было разным и зависело от рода войск. Рядовому пехотного полка было положено примерно 12 рублей в год, унтер-офицеры получали примерно в полтора, а то и в два раза больше. Правда, этих денег солдаты практически не видели: что-то уходило у них за долги или в руки маркитантов, а что-то в артельную кассу. Нередко случалось, что присваивались они нечистым на руку начальством.