Глава 12. Дорога в Крым

На русско-турецком фронте наступило небольшое затишье. Армии обеих империй получали пополнения, припасы, вооружение и готовились к новым ожесточённым летним боям. По берегам Дуная шли лишь небольшие локальные бои между переправлявшимися на вражеские берега подразделениями и поисковыми партиями.

Всю компанию 1771 года первая русская армия Румянцева фактически топталась на месте. Единственным достижением её командующего за весь летний период этого года было занятие несколько малых турецких крепостей на Дунае.

Компания прошлого года убедительно показала, что турки не способны на равных противостоять русским в больших полевых баталиях. Поэтому оптимальным решением для первой армии Румянцева был бы переход через реку Дунай и полный разгром всех полевых турецких войск в Болгарии. Имеющиеся же у турок небольшие крепости с их такими же небольшими гарнизонами большой роли бы в противостоянии не играли, и, оказавшись в глубоком тылу у русских, они бы и сами капитулировали, сдаваясь на милость победителей. Именно к этому Румянцева и подталкивала сама Екатерина, никак не желая затягивать обременительную войну. Пётр Александрович же придумывал тысячи отговорок, чтобы только не переходить через реку Дунай. Императрица же не решалась сместить недавнего победителя столь многих битв и недавнего «кагульского героя». Есть мнение, что Румянцев, дескать, очень жалел русского солдата и боялся больших потерь при форсировании огромной реки. Но эта теория терпит крах, если только посмотреть, какие огромные санитарные потери несла первая русская армия в этот период «стояния»: январь – умер 461 человек, февраль – 510… июнь – 538… Затем рост смертности только усилился, и в сентябре уже умерло более 3000 человек. Армия несла санитарные потери гораздо больше, чем в самых кровопролитных сражениях. Румянцев мог бы закончить эту затягивающуюся войну в 1771 году. Почему он этого не сделал, мы, наверное, никогда уже не узнаем.

Военные неудачи предыдущих двух лет заставили турецкие власти задуматься над их причинами и начать срочную реорганизацию во всей своей армии. Султан Османской империи Мустафа III приказал перестать использовать на главном направлении военных действий все нерегулярные войска из-за их крайней ненадёжности и слабости. Теперь главная армия турок составлялась из регулярных войск-янычар и конных сипахов. Численность турецкой армии при этом серьёзно уменьшилась, но зато возросли боевые качества войск, и серьёзно улучшилась их дисциплина.

В предыдущие годы русская артиллерия наводила ужас на турок, сметая как их боевые порядки, так и укрепления. Османская же артиллерия была неповоротливой, костной, с плохо обученным командным и рядовым личным составом. С помощью многочисленных французских советников и специалистов турки наладили производство облегчённых пушек у себя и уже к лету 1771 года первые 60 орудий нового облегчённого образца прибыли в армию визиря на северный фронт.

Полное превосходство русских полевых армий, с одной стороны, и упорная защита турками крепостей Бендер и Браилова – с другой, заставили турецкое командование изменить свою тактику ведения войны. Оно решило оборонять сильными гарнизонами все ключевые крепости, обескровить русские армии в их осадах, а затем уже перейти в наступление всеми своими большими силами.

Одновременно с этим турки вступили в сговор со своим старым врагом Австрией и заключили с ней тайную конвенцию, по которой та дипломатическим или же военным путём должна была добиться возвращения Османской империи всех завоёванных уже Россией земель.

За это Австрии полагалась в передачу территория Малой Валахии и аж 10 миллионов пиастров. 3 миллиона задатка из этой суммы австрийцы даже успели получить.

Султан был уверен, что теперь-то он сможет втянуть Россию в войну на два фронта. Сам же он приказал сосредоточиться на обороне правого берега Дуная, Дарданелл, Очакова и Крыма. Именно Крым и стал для России главной целью кампании 1771 года.

Многолетние дипломатические усилия самой Екатерины и её командующих Панина и Румянцева, наконец-то дали свой результат. Крымские татары, понёсшие большие потери летом 1770 года, когда они находились под непосредственным командованием у турок, воевать уже больше с русскими не хотели. В их верхах шли большие раздоры, вызванные заменой Султаном крымских ханов Каплан-Герая на Селим-Герая. Российская императрица решила этим всем воспользоваться и занять Крым силами второй армии под командованием генерал-аншефа князя Долгорукова Василия Михайловича.

Лёшка шёл к своей возлюбленной из главного квартирмейстерства. Только что у него состоялся разговор с «куратором». В Крыму явно что-то готовилось грандиозное. Шли какие-то тайные интриги между русскими и многочисленными кочевыми ордами великой степи. Да и крымские мурзы уже не раз появлялись в шатре у Румянцева за эти четыре начальных месяца 1771 года.

– Готовь свою команду к выходу, Алексей, – распорядился барон. – Не далее, чем через три дня мы уходим верхами на Журжи. Там пересаживаемся, спешившись, на военное судно Азовской, а сейчас уже по факту Дунайской речной флотилии и потом следуем ко второй армии Долгорукова. Она как раз уже начала выдвигаться в район Крымского Перекопа и Сиваша. Твоя команда будет при мне, и помощь хороших стрелков может быть здесь совсем даже не лишней. О нашем выходе, прапорщик, пока никому ни слова! Для всех вокруг сейчас мы идём к Журжи, для снятия на карты противоположного Дунайского берега. Там как раз большая османская крепость Рущук стоит. Помни, Алексей, что вражеский шпион до сих пор нами не пойман, а лишь только затаился до времени!

– Слушаюсь, ваше высокоблагородие! – встал по стойке «смирно» Егоров. – Разрешите обратиться к вам по личной просьбе? – и подал собственно написанный рапорт.

– Обращайтесь, – милостиво кивнул фон Оффенберг и, вчитываясь в бумагу, удивлённо приподнял брови. – Вы меня удивляете, Алексей, вам всего-то 17 лет от роду, самое время свою карьеру делать, а вы тут себя решили путами брака сковать? – и он с улыбкой взглянул на Лёшку.

– Сии путы, как вы изволили выразиться господин подполковник, никоей помехой для карьеры не будут. Невеста моя знает, за кого собирается замуж, понимает и принимает все возможные трудности и неудобства в личной жизни. Нужно лишь ваше письменное разрешение как непосредственного командира жениха.

– Вот как, – улыбнулся Генрих Фридрихович. – Как невесту-то хоть зовут, и из какой она сама семьи будет?

– Анхен Шмидт, внучка оружейника Отто Карловича Шмидта. Находится на попечении деда, оставшись сиротой со своим старшим братом. Родителей их ещё в детстве убили янычары. Дед внуков воспитывает один, насчёт брака сам он не против, и теперь нужно только ваше одобрение.

– Не против он, – усмехнулся барон. – Конечно, как он противиться станет, когда у него вот такой вот орёл в зятьях будет. Офицер, дворянин, имперский егерь, наконец. Женись, Алексей, а я ещё на твоей свадьбе погуляю. Но! – поднял он палец вверх. – Только после нашего важного дела. Думаю, к осени, к самой поре свадеб, мы как раз-то и обернёмся назад. У вас там, поди, уже всё сговорено заранее? Ну, вот пусть пока подсуетятся тут без нас. Нечего боевому офицеру себе голову такими мелочами забивать, ему подвиги совершать нужно, – и он подмигнул лукаво Лёшке.

У Шмидтов было всё как обычно. Дедушка уже свыкся с мыслью, что внучку нужно отдавать замуж, и она всё равно когда-никогда, а всё-таки выпорхнет из родного гнёздышка. Тут же была неплохая партия – русский офицер из дворян и сам, как видно, человек грамотный и порядочный. Да и любят друг друга молодые, пусть уж так, всё равно лучшего варианта для Анхен не сыщешь в этой разорённой войной стране. Как и все немцы, к этому серьёзному делу Отто решил подготовиться основательно. Поняв, что от жениха толку мало и у него была только одна любовь на уме, он начал напрямую вести дела с его дядькой Матвеем. Старики что-то подолгу обсуждали, порой спорили и всё-таки в итоге приходили к согласию.

Свадьбу решили сыграть на Казанскую. До этого времени нужно было утрясти сотню дел. Отто, как и задумывал ранее, решил всё же наведываться к родне в Силезию. Повидаться, пригласить их всех на свадьбу, да и присмотреться к тому, как они там вообще живут. Кто знает, разлетятся внуки из родного дома, и кому он тут вообще в этой Валахии будет нужен?

Внук Курт был, конечно, ученик хороший, и ему можно будет потом доверить семейное дело. Но это в перспективе. А пока ненадолго и только лишь на время его отлучки, нахмурясь, обдумывал свои дальние планы старый оружейник. Слишком молод он, и нет в нём должной серьёзности для самостоятельного продолжения семейного дела. За всем здесь постоянный пригляд нужен. Ну да ничего, месяца четыре похозяйствует без нас, как раз это полезно для парня будет.

Прощание с невестой растянулось на все три дня.

– Анхен, солнце моё, мы с тобой только до осени ведь расстаёмся, а потом у нас впереди будет целая жизнь! – успокаивал Лёшка девушку. – Ну же, не плачь милая, – и он вытирал ей слёзы. – Съездите с дедушкой к родне, путешествие развеет грусть, ты и не заметишь, как эти летние месяцы пролетят, – убеждал невесту Алексей. – Только вы уж осторожнее там, дороги ведь нынче везде неспокойные. Ну да дедушка-то чай опытный сам и не заставит вас понапрасну рисковать. Да, и вот тебе ещё, – и он передал ей небольшой бумажный пакет. – В нём документ, скреплённый канцелярской печатью, что ты есть невеста русского офицера, дворянина, и требование ко всякому начальственному лицу оказывать тебе всяческое содействие.

В итоге под слёзы и рыдания невесты молодые расстались, и особая команда егерей, сопровождавшая главного картографа армии, убыла в сопровождении казачьей сотни в сторону Журжи. «На описание Дунайского берега», как и говорилось всем тем, кто был свидетелем этого отправления.

Команда двигалась на заводных, переданных им казаками сопровождавшей сотни из Третьего Донского полка. Во главе её был уже хорошо знакомый егерям по прошлым боям Платон. Только теперь из старших урядников его повысили сразу же до хорунжия, что соответствовало офицерскому званию, и было видно, что казак этим очень гордится. Лёшке по большому счёту было на это всё равно. Казак был воином хорошим, и относился он к самому Алексею с большим уважением. Но вот перед своими станичниками он, конечно же, «петушился».

– Емельян Архипович, ты бы осадил его маненько, – кивнул как-то Лёшка на Платона пожилому здоровому казаку с багровым шрамом через всё лицо, ставшему урядником из приказных.

– Ох, Ляксей Петрович, ему бы ухо накрутить надо или чтобы батька выпорол бы по старой памяти. Заносит Платоху порой, ну да ладно, жизня пободает малёх, чай остепенится потом паря, я же и сам вот, как вспомню себя, шибутным был да гоношистым по молодости. Пооботрётся чай ещё, лишь бы свою голову сберёг.

– Ну, ну, – кивнул Лёшка. – Дело ваше, станичники.

Под Журжи стояла часть формируемой Дунайской флотилии, было здесь два трофейных двухматчовых галиота, три качебаса, галера и несколько «новоманерных казацких лодок». Именно на двух галиотах и следовало отплыть по течению в сторону взятых у турок крепостей Браилова и Измаила, а уже дальше с выходом в Чёрное море держать курс на околокрымский Каркинитский залив. Далее нужно было выходить на Каланчакский лиман, где и соединяться со следующей к Перекопу Второй русской армией Долгорукова.

Дунайская флотилия была образованием весьма новым, но уже покрывшим себя славой в ожесточённых боях прошлого года. Основу её составляли казачьи донская и запорожская флотилии. Для усиления им определили опытных русских флотских офицеров, старшин и матросов из Азовской флотилии. Передали также часть маломерных и плоскодонных судов, которые переоснастили и вооружили уже на месте сами дунайцы. И начали они вести активную борьбу с турками на этой, такой огромной и широкой реке.

В их задачу входила борьба с имеющимся уже тут речным флотом турок, поддержка своей армии при взятии прибрежных крепостей, переправа своих войск и срыв десантных операций противника. Несмотря на то, что в количественном отношении флотилия весьма уступала туркам, ей всё-таки удалось взять инициативу в свои руки и завладеть практически всем средним и нижним течением реки.

Пока фон Оффенберг, вёл переговоры с комендантом крепости и с командиром стоявшего тут отряда флотилии, Лёшка оглядывал окружающие окрестности. Три месяца назад его увезли отсюда лежащего на повозке.

Всё так же шумели высокие заросли камыша на протоках и на многочисленных речных рукавах. Тёплый майский ветерок шевелил сплошную стену растений. Вокруг всё дышало миром и покоем, как будто бы и не было тут штурмующих колонн, громкого грохота барабанов да залпов орудий. Где-то вдалеке команда сапёров лениво ковырялась на валу, восстанавливая его от полученных зимой разрушений. Проследовало куда-то два десятка солдат при капрале с ружьями на плече, да драил до бронзового блеска свою пушку канонир.

Гарнизон такой большой крепости был здесь совсем не большим, при турках тут, конечно, яблоку было негде упасть, уж кто-кто, а Лёшка-то это знал прекрасно. Ещё прошлой осенью довелось ему отсюда выкрасть важного османского офицера из главных инженеров со всеми его бумагами. Как, казалось бы, давно это уже было…

Наконец-то бароном были решены все вопросы и формальности, и Алексей дал команду на погрузку для всей команды.

– Давайте, счастливо вам, станичники! Береги себя и людей, хорунжий! – напутствовал Лёшка казаков.

– Доброго пути! – крикнул ему с берега Платон.

– Прощевайте, вашбродь! Свидимся ещё! – кивнул урядник Лутай.

Два двух матчевых галиота медленно отходили с пристани вниз по реке. Судна были небольшие. Всего около девяти сажень (девятнадцати метров) в длину и двух с половиной сажень (пять с половиной метров) в ширину. Они имели характерный корпус, присущий голландскому типу – плоскодонный, почти что коробообразный, с характерной скруглённой носовой и кормовой оконечностью. Вооружены они были четырьмя небольшими 3-фунтовыми пушками. В состав команды каждого входил один офицер, двое старшин и по два десятка матросов. Большая часть из них была из азовской флотилии, специально воссозданной для войны с турками.

Этот тип судна был универсальным, он был удобен как для прибрежного морского плаванья, так и для действий на больших реках типа Днепра и Дуная. Активно использовался он также на Балтике, Каспии, в Азовских и в Причерноморских водах.

Кают на судне было всего две, были они маленькие и егеря вместе с командой расположились прямо на палубах. На целых две недели это был теперь их дом. Все 38 человек особой команды были разделены Алексеем поровну. Сам он с половиной егерей располагался вместе с фон Оффенбергом на головном судне «Дунаевец». Остальные девятнадцать стрелков шли в кильватере на галиоте под название «Слон», и командовал ими заместивший Егора по старшинству Дубков Иван Макарович, произведённый в унтер-офицерское звание подпрапорщика. Все «старички» команды были теперь вооружены штуцерами и распределены поровну в судах на время всего плаванья.

Первый день путешествия прошёл спокойно, на ночь, не доходя Силистры, пристали к небольшой крепости у селения Галатуй. Её гарнизон в пару сотен солдат и казаков встретил экипажи радостно. Угостили сваренной на ужин ухой, узнали последние новости. Рассказали, как сами недавно отбили разведывательную партию турок, что пристали чуть ниже крепости к их левому берегу.

– Пастушок прибежал местный и лопочет что-то да показывает на восход солнца, – рассказывал седоусый сержант. – Ну, мы не поняли вначале, а потом уж расслышали «осман, осман», ну их благородие и послали туда пару десятков казаков. А нам кричит: «Сбирайтесь все, сейчас выступать будем!» Там плёсик такой небольшой и удобный был, так басурманы уже наполовину успели высадиться на него из пяти кораблёв. А наш капитан нас без барабанов подвёл к берегу, выстроил всех по плутонгам, а потом и кричит Мишке: «Бей в барабан сигнал „в атаку“!» Ну, мы и дали там турке! Те по косогору взбираются, а мы их штыками колем. А потом команда: «первый плутонг, второй, третий, четвёртый, пли!» Ну, тут уже турки побежали. Корабли ждать их не стали, мы же ведь по ним тоже пуляем, и отходить от берега начали. А турка – плюх в воду и вплавь за ними пустился, ох и потонуло же их там! – сокрушенно качал головой унтер. – Страшное дело, когда паника людей обуяет…

– Значит, ходят тут их суда? – переспросил флотский лейтенант, проходя мимо костра с рассказчиком зацепившее его в рассказе.

– Так точно, вашбродь, частенько бродили перед этой вылазкой. Как будто бы что-то вынюхивали здесь у нас, – подтвердил седоусый. – Ну а теперяча, после этого дела, уже пятый день как вон вовсе носа не кажуть. А раньше-то проплывут эдаким гоголем по реке, да в нашу сторону-то из пушечки – «Бах!» Ядро это у них маленькое, так ежели только попугать нас чтобы, с полкулака моего оно только будет. У нас и то получшивее ядра есть. Максимка выцелил как-то из своего шести фунтовика тот баркас, да как даст по ёму, а у того аж щепки во все стороны полетели, и команда там заверещала. После того они уже стороной нас начали обплывать, боялись уже нам издали рожи корчить. Ну а потом вот и то дело, про которое я только что рассказывал, случилось.

– Понятно, – кивнул капитан «Дунаевца» Кунгурцев Михаил. – За Силистрой у них там приличная стоянка есть. Место очень удобное, несколько рукавов и проток, кроме основного русла, параллельно тянутся. Глаз да глаз нам там нужен будет, когда мы вниз пойдём.

– Побережёмся, – кивнул лейтенанту Лёшка. – Когда отходим, капитан?

Кунгурцев взглянул на темнеющий небосвод, подумал и принял решение.

– Часа через три уже будьте все готовы. Нужно затемно мимо самой Силистры и всех больших островов проскочить, потом-то уже будет поспокойнее идти.

Было облачно и луны не было на ночном небосводе. В ночном безмолвии под приглушённый матерок старшин галиоты вышли из небольшой бухточки и, вывернув на основное русло реки, направились вниз по течению. Паруса на мачтах не ставили, хватало пока и этой скорости. Через часа четыре по правую руку мелькнули огоньки костров на турецком берегу, и лейтенант кивнул в их сторону уверенно известил:

– Проходим Силистру, ну ещё часа два или три и как раз до рассвета уйти успеем.

И как напоминание о том, что ничего нет определённого в этой жизни, вдруг шевельнул водную гладь ветерок, и из-за ночных облаков выглянула луна.

– Три судна справа по борту, идут встречным курсом! – вдруг рявкнул корабельный старшина, и на галиоте затопали ноги команды. Люди сами знали, что и кому делать. Часть матросов откинули крышки с орудийных портов и, выкатив, выставили четыре небольших орудия жерлами наружу. Несколько человек натягивали поверху сеть, защищавшую команду от обломков такелажа в бою.

Вскрывались сундуки с оружием и с боеприпасами. Все были сейчас при деле. Встречные суда шли под парусами. Были они примерно такими же, как и у русского отряда. И пока была непонятна их принадлежность.

– Поднять паруса! – скомандовал капитан. – Правь к нашему берегу!

Ветер был боковым для обоих отрядов. Но у спускавшихся вниз по течению было преимущество в маневре и в ходе. И Кунгурцев решил использовать его по полной, выставив вооружённые борта перед неизвестными судами.

– Слава Султану! Кто вы такие, назовитесь? – раздался крик на турецком с переднего встречного суда, сблизившегося на расстояние в двести саженей.

– Канониры, огонь! – тут же рявкнул капитан и оба орудия выбросили свои ядра. Их откинуло от борта, и теперь прислуга спешила поскорее перезарядить и выкатить пушки на своё прежнее место.

– Штуцерные, огонь! – отдал команду Лёшка и все шесть стрелков из нарезного оружия выстрелили в неприятеля. А с соседнего «Слона», так же раздался орудийный грохот, и одно из ядер на глазах у всех влупилось в переднюю мачту противника, взламывая её и обрушивая вниз.

Всё, этого врага можно было уже больше не бояться. На его палубе царила суматоха, и были слышны панические крики.

– Орудия заряжены, капитан! – прозвучал доклад главного канонира, руководившего стрельбой.

– Огонь по второму судну! – отдал приказ Кунгурский. И сдвоенный залп корабельных пушек заглушил крики на первом повреждённом корабле.

Всего двести шагов было между судами и ядра, проломив борта, ушли крушить всё то, что только встретилось им по пути. А с русских судов уже били из фузей егеря и вся абордажная партия. Лишь несколькими разрозненными выстрелами ответили им турки. Но вот с разворачивающего в сторону своего правого берега крайнего дальнего судна раздался орудийный выстрел, и ядро прогудело в снастях, сбивая по пути рею.

– Картечью по среднему, огонь! – прокричал лейтенант. И по такой близкой цели сыпанули тяжёлые свинцовые шарики.

Позиция для абордажа была идеальная. То крайнее, дальнее судно врага, что только что ударило из пушки, бросив свой отряд, с разворотом уходило сейчас к своему берегу. На передних же судах, подвергшихся атаке, сейчас царила совершеннейшая паника и неразбериха. Кунгурский решил всем этим воспользоваться и взять суда дерзкой атакой.

Лёшка полностью разделял его взгляд и, разряжая в близкую цель свой штуцер, обнажил саблю и вынул, взведя курки, оба своих пистолета. Команды «Дунаевца» и «Слона» готовились ринуться на абордаж.

– Капитан, отбой атаки, уходим вниз по течению! – вдруг скомандовал фон Оффенберг и твёрдо взглянул на флотского офицера.

– Я не понял вас, господин подполковник! – недоумённо прокричал тот в ответ. Мы же сейчас их всех здесь выбьем и потом легко себе оба судна в качестве приза возьмём!

– Выполнять приказ! – глядя ледяными глазами на лейтенанта, негромко проговорил барон и положил руку на рукоятку пистолета.

Отряды разошлись бортами. Дунайцы не смогли отказать себе в том, чтобы не ударить ещё несколькими ядрами по врагу. Да ещё зло били вдаль штуцера егерей, посылая свои пули за шесть сотен шагов. Но было уже понятно, что этот бой закончен, и у русского отряда фактически украли его заслуженную победу. Вдалеке позади, орали что-то обидное вслед, оправившиеся уже от испуга турки.

Капитан постоял мрачный как туча и ушёл на корму к рулевому. Матросы что-то глухо ворчали себе под нос про всяких там сухопутных крыс из штаба, которые только мешаются вечно всем.

Даже Лёшка демонстративно отвернулся от барона и ушёл на корму к Кунгурцеву.

Фон Оффенберг постоял на палубе, огляделся вокруг прищуренным взглядом, посмотрел на надутые под свежим ветром паруса, толкающие судно с хорошей скоростью и тоже ушёл в свою каюту.

До рассвета было ещё часа полтора и его Высокоблагородие изволили немного поспать.

– Они у меня вот где уже были! – качал головой лейтенант, сжимая кулаки. – Мы же их за три минуты бы всех с палубы вымели бы там! Ну как так-то, как, Алексей?!

Ну что ещё мог ему сказать Егоров на всё это. Все и так всё прекрасно понимали.

Остановку сделали у небольшой крепости под Фетештами. Лёшка прогуливался по берегу, разминаясь после долгого сиденья на судне. А рядом с ним как ни в чём не бывало прохаживался подполковник.

– Что ноги устали на одном месте подолгу сидеть? – усмехнулся он, глядя иронично на егеря.

– Так точно, ваше высокоблагородие, – нехотя ответил Егоров и перевёл взгляд за его спину.

– Ну-ну, – опять улыбнулся барон. – Обидеться изволили, значит, на такого бездушного и холёного немца? Я вот давно наблюдаю за тобой, Алексей, и мне ведь ты казался весьма сообразительным и умным молодым человеком. Ну, никак я не мог ошибиться в тебе.

Лёшка с удивлением взглянул на Генриха, совсем не понимая, куда это он сейчас клонит.

– Ну, впрочем, молодость, молодость, кто из нас, когда-то не был молодым и не совершал опрометчивых поступков из-за этой юной горячности.

Лёшка насторожился, внимательно вслушиваясь в рассуждения «картографа».

– Сколько, по-вашему, Егоров, было турок на этих двух несчастных лоханках?

Лёшка задумался и выдал примерную цифру:

– Ну, человек семьдесят максимум, а скорее всего, что и на десяток даже поменьше.

– Вот-вот, семьдесят, да даже пусть восемьдесят человек там было. Вот тут, – и он показал на отворот своего топорщившегося камзола, под которым явно что-то было. – Да-да вот тут, сейчас лежат такие документы, которые стоят нескольких полков, а может быть даже бригад и дивизий. Попади они в руки врагу, и целое направление военных действий тогда будет нами проиграно. Что важнее, прапорщик, жизни семидесяти вонючих османских матросов на их корытах или же десяток тысяч русских солдат, ну же, отвечай?!

Лёшка совсем оторопел от такой арифметики. Ответ тут был, разумеется, очевиден:

– Ну, конечно же, русских солдат, вашвысокоблагородие!

И всё равно просто так вот сдаваться перед этой железной логикой барона ему как-то не хотелось.

– Но ведь мы бы разметали все эти команды турок в абордаже на раз?! И эти важные документы бы при этом вовсе бы не пострадали?!

– А ты уверен на сто процентов, что это не была хитрая ловушка, а, Егоров? – пристально глядя ему в глаза, тихо проговорил барон. – Может быть, ты забыл, что у нас уже почти год сливаются важнейшие боевые планы на уровне штаба армии? И уже несколько приличных по количеству людей отрядов попали в хитро расставленные ловушки и были полностью до самого последнего солдата вырезаны оповещённым заранее врагом. Ты же и сам играл против этого неизвестного шпиона на том недавнем февральском выходе? Ну же, думай, егерь, думай! Любая мелочь или недоразумение могут быть опасны в таком деле. Шальное ядро, уголёк или загоревшийся фитиль какой совершенно случайно упадёт в крюйт-камеру, и всех тогда разметает взрывом, а с моего трупа враги снимут эти бумаги. Да хоть что может произойти во время пути. Любые случайности лучше совсем исключить в таком серьёзном деле.

Алексей стоял и анализировал только что им услышанное. Да опять был прав барон, а он снова вёл себя как какой-то мальчишка. Неспроста всё-таки взял их с собой «картограф», ох и неспроста. И он покачал в согласии головой:

– Вы правы, господин подполковник, я просто не догадывался о такой важной детали дела, как эти ваши документы.

– Ну, теперь тебе о такой детали уже известно. С этой секунды бери всё под свой полный контроль. Эти документы достаться врагу не должны, – и барон серьёзно взглянул Лёшке в глаза. – И думай, прапорщик, думай, наблюдай, и всё время думай. Тебе ведь для этого голова нужна, а не только для того, чтобы на ней егерский картуз носить или прелестным юным девицам нравиться, – и Генрих опять улыбнулся.

Дальнейший путь по реке проходил достаточно спокойно, пару раз выныривали из-за покрытых камышовыми зарослями островов челны и малые суда турок. Получали дальние залпы орудий и штуцеров и откатывались обратно. Галиоты по речным меркам были судами большими и хорошо вооружёнными, а рисковать, наскакивая сломя голову, как это порой делали те же запорожцы, османы очень не любили. Возле каюты барона теперь стоял круглосуточный парный пост, на стоянках и вовсе его брали в охранную «коробочку» две егерские тройки. Генрих Фридрихович, похоже, уже и сам был не рад такому вниманию, но делать уже было нечего, сам виноват, не нужно было накручивать ранее Егорова.

А в общем-то, плаванье проходило достаточно скучно. То ли дело матросы, которым всегда находилось дело, и все их вахты были заполнены вечной суетой. Егеря же по большому счёту скучали, оглядывая огромную реку и в который раз пересказывая друг другу свои истории.

На третий день пути как-то совершенно незаметно сдружились между собой Федька Цыган и барабанщик Гусев. Удивительно было видеть рядышком этих совершенно разных людей, часами о чём-то рассуждавших у дальней кормовой скамьи. А как-то, проходя мимо, Лёшка разглядел, с каким усердием Фёдор выводит что-то карандашом на клочке бумаги, пригляделся повнимательней и различил там корявую надпись «Феодор Лужин».

– Сергей, ты бы позанимался со всеми, сейчас-то времени много, всё какое-то дело, а потом и на постое можно будет по паре часов в день этому делу внимание уделить, – предложил Лёшка Гусеву.

– С сегодняшнего дня в учебное дело команды вводится обучение письменной грамоте, чтению и счёту, – объявил командир на берегу на построении. Занятия будут проводиться Гусевым Сергеем и мной. Попрошу отнестись к этому серьёзно! – повысил он тон, увидев недовольные мордахи в шеренгах. Вот ты, Трифон Кузьмич, что ставишь на канцелярском документе по выдаче тебе жалованья?

Егерь из старичков мигом изменил выражение лица с «кислого» на «уставное» и выдал незамедлительно ответ – Крест, вашблагородие, крест ставлю в бумаге у казначея.

– Вот-вот, крест, – кивнул, соглашаясь с ним, Лёшка. – Так такой крест ведь хоть кто нарисовать может, крест – это ведь не подпись, капрал. Сколько у тебя годовое жалованье?

Трифон задумался, глядя вверх и что-то про себя пошептав, затем уверенно ответил:

– Ну так если по нонешнему моему капральству да ежели с учётом повышенного егерского жалованья, так 22 рубля с полтиной выходит, вашблагородие.

– Ну так 22 рубля с полтиной – это уже хорошие деньги, – покачал головой Егоров. И весь строй с ним согласился: – Ещё бы не хорошие, это сколько скотины-то можно в хозяйство накупить!

– А ты хотя бы знаешь, как эти двадцать два с половиной рубля правильно на бумаге прописываются? – продолжал мучить недавно повышенного до капрала из солдат его командир.

– Нет, ваше благородие, не знаю, – аж побледнел, округлив глаза, егерь.

– Вот то-то же, – проворчал Лёшка. – И никто из вас того не знает, окромя разве что Гусева и меня. Я, конечно, не хочу сказать, что вас обманывают наши доблестные казначеи, упаси бог, но сами же всё знаете, тут контроль нужен, вы ведь мужики хваткие и сами из крестьян когда-то вышли. А значит, понимаете, что за всем своим только лишь личный пригляд и строгий учёт нужен, чуть ты только зевни, и всё то, что до этого было твоим, так сразу же чужим станет, без оного. Согласны?

– Согласны, – глухо прогудел строй. Знамо дело, пригляд за всем нужен, без пригляда и без порток остаться можно.

– В бою тоже грамота нужна, а ну как вы в дозоре оказались и что-то важное у неприятеля заметили, с места вам уйти нельзя, а сообщить сведенья командиру нужно. Рядом пастушок из местных, а рассказывать ему всё равно, что чайке, – и Лёшка кивнул на пролетающую мимо птицу.

– А тут вы на бумаге всё изложили, написали там прописью и цифрами, да и послали с той бумагой гонца. Вот вам честь и хвала тогда будет. Мне ли вас учить, что грамотный перед дураком завсегда на голову выше будет? Пользуйтесь такой возможностью, чтобы науки познать, время придёт, отслужите в армии, захотите на старости лет мирной жизнью пожить, никогда дармоедами и нигде не будете. Хоть учётчиком в хозяйстве у местного помещика пристроитесь, а хоть мещанином в уездном городке, везде у нас грамотный человек в почёте. Там пятак за написание прошения заработаете, тут гривенной за составление жалобы на гербовой бумаге. Всё ли всем понятно?

– Так точно! – рявкнул строй. У многих солдат уже горели интересом глаза. Всё какое-то новое дело предстояло, да и любознательный это народ, простые русские люди. Особенно если они осознали пользу в этом новом деле.

У Браилова и Измаила отряд сделал дневные остановки, нужно было запастись провизией и проверить галиоты перед морским переходом. Егорову было интересно лично осмотреть крепости, около которых уже было пролито столько крови, а сколько её ещё предстоит пролить в последующие войны с Оттоманской Портой. Как знать, может быть, и ему доведётся поучаствовать в этих штурмах под началом Суворова? Поэтому Лёшка лично своими ногами прошёл все земляные бастионы, валы и рвы, откладывая всё увиденное в уголки своей памяти.

После Измаила было два дня пути нижним Дунаем, и последние несколько десяток вёрст отряд шёл по его обширнейшей дельте, второй по своей площади в Европе и уступавшей лишь только матушке Волге. Основное русло здесь распалось на несколько больших рукавов и проток, и для плаванья было выбрано Килийское гирло, которое было более быстротечным, чем идущие ей параллельно другие огромные речные рукава. Последние тридцать вёрст скорость пришлось сбросить до самой малой, и галиоты аккуратно шли через затопленную пойму, покрытую стеной тростника, рогоза и осоки.

Был большой риск нарваться на затопленный ствол дерева или сесть на мель. Русло реки в этом месте было неустойчивое, то и дело здесь появлялись новые островки, образовывающиеся из наносов ила и всякого сплавлявшегося по течению мусора.

Наконец-то, впереди показался просвет, и отряд выскочил на морской простор. Дальше корабли шли, придерживаясь западного берега, и уже за Днестровским лиманом Кунгурцев принял резко на восток, выводя свои суда на Каркинитский залив Чёрного моря. Обогнув вытянутый остров Джарылгач, суда вошли в Каланчакский лиман, около которого уже несколько суток стояли передовые части Второй русской армии.

В семидесяти верстах к востоку находился Перекоп – одно из древнейших укреплений во всём северном Причерноморье. Располагался он на узком семикилометровом перешейке, отделяющим полуостров Крым от материка. Про это древнее защитное сооружение, существовавшее уже задолго до описываемых событий, оставил свои свидетельство ещё древнеримский писатель Плиний Старший. Сейчас же оно защищало весь Крымский полуостров со стороны его северной материковой части, и стало той преградой на пути русской армии, которое теперь было необходимо преодолеть и взять штурмом.

На календаре было шестое июня 1771 года.