Глава 4. Бой на реке

Дунайское гирло раскинулось на десятки вёрст речных разливов среди многочисленных островов и плёсов. Это было излюбленное место для гнездовий миллионов птиц, и отовсюду слышался их неумолкаемый ни на секунду гомон.

По заболоченным берегам здесь рос сплошной лес из тростниковых и камышовых зарослей, где вполне себя вольготно чувствовали звери.

Сама река разделялась тут на множество рукавов, в прошлый раз для выхода в Чёрное море лейтенант Кунгурцев использовал Килийское гирло. Течение здесь было сильнее, чем у всех остальных, и спускаться по нему было удобно. В нём не требовалось даже помощь паруса, и команда галиотов шла тогда по течению, внимательно вглядываясь в реку, чтобы только не сесть на мель или же не напороться на потопленный ствол дерева.

Обратно в реку заходили уже по Сулинскому гирлу, оно было более широким и удобным для плаванья, и четыре судна под Андреевскими флагами скользили по водной глади, подгоняемые лёгким ветерком.

Два новых галиота, приписанных к Дунайской флотилии, были только чуть длиннее и шире «старичков». А вот по своему вооружению и по числу матросов в команде они их значительно превосходили. Против четырёх трёхфунтовых пушек, как у первых, эти имели каждый по шесть шестифунтовых орудий, да на полтора десятка человек больше состояло в каждом из этих экипажей. Плюсом ещё шло с ними около полутора сотен матросов из Азовской флотилии, что предназначались для пополнения команд всех тех судов, что уже год дрались с турками на этих речных просторах.

Кунгурцев оставался верен своему родному судну, и флаг командующего отрядом гордо реял на впередиидущем флагмане «Дунаевце».

– Да мне этот привычнее галиот. Я ведь на нём уже в стольких переделках был, чувствую его и наперёд знаю, как он себя поведёт, а к новому, Лёшка, нужно будет месяцами привыкать. У тебя егеря вон, небось, по сотне выстрелов из только что полученного ружья сделают, пока его бой не почувствуют? Да и надо сказать, что юрче наши старички, легче они, чем вот эти новенькие, – объяснял он своё решение Егорову. – Им бы ещё новую артиллерию с большим калибром поставить, цены бы им вообще тогда не было. Ну да ладно, перевооружим их на зимнем доковании в Браилове, вот тогда и повоюем ещё.

Лёшка не стал распылять силы отряда на все четыре судна и собрал перед входом в устье всех егерей у себя, потеснив часть «азовцев» с Дунаевца на другие.

Шли галиоты настороже, этой рекой и этим гирлом пользовались так же активно и турки, и всегда можно было ждать, что вот-вот вынырнет из-за поворота или из-за заросшего камышом острова их остроносая галера или качебас, и придётся тогда сцепляться в абордаже или же бить в упор. На верхних реях постоянно дежурили матросы, чтобы только успеть разглядеть подход противника загодя и дать время своим подготовиться к встрече.

– Вижу парус! – крикнул вдруг впередсмотрящий. – Ещё один по левому борту выходит из-за острова.

– Тревога! К бою! – прокричал капитан и взглянул на фон Оффенберга.

– Действуйте, лейтенант, действуйте, как считаете нужным! Сейчас вы у нас в походе за старшего флотоводца, – кивнул тот и поднёс к глазам подзорную трубу.

На палубе галиотов сейчас царила суета, опытные команды натягивали сверху защитные сети, разбирали оружие и готовили его к бою. Пять минут времени было у русского отряда, чтобы приготовиться к встрече «гостей». И он их использовал по полной.

Флагман Кунгурцева и следующий за ним шестипушечник приняли резко вправо, а другие два судна его отряда, по флажковому сигналу, переданного от командующего, взяли круто влево, выставляя свои вооружённые борта. Отряд расходился в стороны, готовясь к огневому бою. В бортах откинулись крышки и из орудийных портов высунулись жерла пушек.

Первым из-за острова выходил галиот, он как брат-близнец походил на флагманский корабль русских, что был и сам «затрофеен» в своё время у турок. За ним показалась остроносая галера, а потом выплыл парусно-гребной лансон.

– Вижу ещё три паруса за островом, какие суда идут, не разобрать! – выкрикнул матрос с верхней реи, вглядываясь с высоты вдаль.

Итого шесть судов турок против четырёх русских, и бой был уже неизбежен! Расстояние до противника было около четырёх кабельтовых, чуть более семисот метров, и оно неуклонно сокращалось.

На турецких судах сейчас царила суета. Как же, они прошли самые опасные участки у Браилова и Измаила, где базировалась русская речная флотилия, и теперь им оставалось всего-то около десяти вёрст хода по Дунайскому гирлу, а потом уже будет открытое море. И тут такая встреча!

До галиотов донеслись заполошные крики и свист дудок. Было видно, как по их палубе снуют люди.

– Заряжай книппели! Канониры! Прицел на среднюю рею переднего галиота! Огонь! – отдал команду Кунгурцев, и два его орудия выплюнули цепные ядра, предназначенные для удара по рангоуту и такелажу.

На палубу ближайшего османского галиота, прямо на головы его команды посыпались обломки от рей. Одну мачту зацепило растянутой в полёте цепью, и она, переломившись в своей верхней половине, рухнула со скрежетом и треском в воду.

Всё, это судно уже не боец! Пока её команда освободит и сбросит в воду обломок мачты, да пока развернёт свой корабль, пройдёт уже масса времени, и русский капитан указал новую цель.

– Огонь по галере, два книппеля по передней мачте! Огонь!

Канониры закончили перезарядку и вкатили орудия на свои боевые места. «Бах! Бах!» – сцепленные между собой полусаженной кованой цепью ядра с воем унеслись к уже разворачивающемуся судну. Само строение галер с её ходом на вёслах за счёт мускульной силы гребцов давало этим судам весомое преимущество перед парусными там, где требовалась быстрота манёвра. Практически на одном месте оно умудрилось развернуться и уже чуть было не юркнуло в ближайшую протоку. Но канониры с «Дунаевца» работали слаженно, и уже со второго сдвоенного залпа они сбили на нём косую мачту, рухнувшую в реку.

– На абордаж! – проорал Кунгурцев, выхватывая шпагу.

В это время раздался взрыв, и в небо взлетели обломки лансона. Это двухмачтовое судно было единственным из всех турецких, кто принял огневой бой, и оно даже влепило пару своих трёхфунтовых ядер в ринувшегося к нему «Слона». Но два новых русских галиота вели свой прицельный и убийственный огонь на расстоянии из всех своих шести мощных бортовых орудий. Одно из раскалённых ядер пробило борт судна и влетело в пороховой склад. На вытягивающиеся из-за поворота турецкий галиот и два 24-вёсельных кончебаса посыпались сверху многочисленные обломки и разорванные тела их товарищей. Они резко развернулись и, не принимая боя, устремились прочь.

Канониры с новых галеотов сосредоточили свой огонь на застывших без мачт посреди реки турецких подранков, а к ним уже спешили на абордаж «старички».

– Рассредоточиться вдоль бортов! Огонь по готовности! – рявкнул Лёшка и сам прицелился в того османского матроса, что сейчас перерубал такелажный канат. «Бах!» – и его стоявшего верхом на сбитой мачте с топором скинуло ударом пули в воду. Команда турок явно не успевала освободить сбитую мачту и уйти из-под атаки. «Бах! Бах! Бах!» – послышалась россыпь фузейных выстрелов. Пули егерей начали прореживать команду противников. Между кораблями расстояние сократилось до одного кабельтова (185 метров), и тут у гладкоствольного оружия появилось преимущество перед штуцерами.

– Заходи правым бортом! – скомандовал рулевому Кунгурцев и кивнул старшине – Готовь кошки, Захарыч!

Уже немолодой, широченный, словно бочка боцман, кивнул бритой наголо головой и махнул рукой абордажной команде.

При подходе к галере от борта русского галиота вылетело с десяток штурмовых якорей на длинных канатах. Их лапы, намертво скреплённые между собой, были заточены до остроты гарпунов. Впиваясь в снасти, в борта и даже в людей, вырвать их во время боя задача была практически невозможной. Здесь оставалось лишь одно средство – это перерубать сам канат, но под шквальным и точным огнём егерской команды сделать это не удавалось. И теперь два судна подтягивались друг к дружке под дружные рывки матросов.

– Ура! На абордаж! – прокричал капитан и в числе первых сиганул на палубу неприятеля. На его верхнюю палубу вслед за своим лейтенантом ринулось и два десятка матросов «Дунаевца» и ещё около трёх десятков из тех азовцев, что следовали к новому месту службы. Теперь это была их личная вотчина и уже такое привычное поле боя, а Лёшкины егеря им здесь только лишь помогали, отстреливая тех турок, что наиболее открывались, но и это было хорошим подспорьем для атакующих.

Очень скоро вся верхняя палуба была очищена от турок. Часть из них сиганули в воду и поплыли к зарослям тростника, часть сдалась на милость победителей. А с нижней палубы на верхнюю через лестничный проход вырвалась толпа измождённых гребцов. Они, освободившись во время боя, передушили внизу нескольких надсмотрщиков и подоспели к самому концу схватки. Всё, галера была в руках у русских. На соседнем османском галиоте ещё был бой, но и там уже всё шло к своему закономерному концу.

– Поздравляю вас, лейтенант, со столь впечатляющей победой, – пожал барон руку Кунгурцеву. – Надеюсь, что теперь-то вы не в обиде за то наше небольшое недопонимание в самом начале плаванья?

– Никак нет, ваше высокоблагородие, – улыбнулся сконфуженно моряк, обтирая кровь со шпаги. – Мне Егоров только недавно объяснил суть всего дела, и я бы хотел извиниться за свою горячность. Прошу прощения, виноват, никак не думал, что мы тогда рисковали такими важными бумагами.

– Ну ладно, это уже всё в прошлом, – кивнул полковник. – Что думаете дальше делать, капитан?

– Мы в дне переходе от Килии, ваше высокоблагородие, – нахмурился Кунгурцев. Имеем три повреждённых судна. У нашего «Слона» турецким ядром пробит борт, парусиновый пластырь там, конечно, завели, а потом ещё и укрепили его щитом, но вода всё равно немного просачивается в трюм. Так что полностью течь устранить на месте нам не удалось, а далеко с такой заплаткой идти опасно. На двух призовых турецких судах сбиты передние мачты, их уже обрубили и все обломки выбросили. Галера почти не пострадала, а вот у их галиота несколько хороших дырок в бортах есть. Пока ещё волнения нет, передвигаться-то, конечно, на них можно, но лучше бы сейчас сделать небольшой ремонт, а потом уже идти дальше со всей уверенностью.

– Тут рядом на нашем левом берегу есть приличное селение Липованское, в нём имеются большая пристань и ремонтная артель. Ходу до него от силы миль пять-шесть, не больше. Вот там я и предлагаю причалить и подремонтироваться.

– Добро, идём к Липованскому, – согласился фон Оффенберг, и отряд взял курс к северной протоке.

Липованское было действительно большим селом. Основали его в своё время староверы-липоване, отчего оно и получило такое название. Затем сюда заселились валахи, молдаване, малороссы, русские, и очень скоро оно расшириться до статуса городка, а благодаря серпантину многочисленных каналов-ериков его в недалёком будущем станут называть «Дунайской Венецией».

Вся жизнь местных жителей проходила у воды. Передвигались тут по прорытым вдоль улиц каналам и в основном только на лодках. Эти каналы (ерики) соединяли продольно-поперечной сеткой два параллельных рукава Дуная, и они были всегда полноводными. Жители здесь в основном занимались рыбной ловлей, речным извозом грузов вдоль реки, постройкой или ремонтом лодок или даже небольших судов.

Оценив объёмы работ, седобородый и степенный старовер Пахомий сторговался по цене и пообещал за три дня привести корабли в надлежащий вид. По мачтам и такелажу за работу он не взялся, а вот всё остальное, что касалось самого корпуса, обещал поправить.

Особая команда устроилась на одном из многочисленных островков. Егеря стирались, купались, отдыхали, а многие из них занимались рыбной ловлей, выуживая рыбу для вечерней ухи. Кто-то же просто бродил по окрестностям или плавал по ерикам на небольших лодочках, с интересом наблюдая за бытом местных старообрядцев.

Рядом с ними приходили в себя и освобождённые из неволи галерные гребцы. Было их около пяти десятков. Три десятка погибших во время боя уже похоронили на отдельном кладбище.

Кого только тут не было в этой команде гребцов! Большая часть их состояла из захваченных и обращённых в рабство христиан: островных греков, балканцев и малороссов из приднепровских селений. Но были тут ещё и персы, сирийцы, арабы и даже несколько феллахов из Египта, из тех, что принимали участие в недавнем восстании против османов, а потом были захвачены ими в плен и брошены на галеры.

Были они все худыми и жилистыми. Казалось, ни одной жиринки не оставалось в теле бывших рабов. Всё было выжато изнурительной работой на галере – «кадерге». Именно с названия гребного судна – «кадерга», это турецкое слово и перекочевало потом в русский лексикон, правда, уже в слегка изменённом виде – как «каторга».

Снова кипела наваристая уха в больших медных котлах. Готовили её по обычному рецепту. И тут в команде егерей, оказывается, были свои знатоки этого дела.

Вначале они отваривали свеженаловленную и выпотрошенную мелкую рыбёшку, состоявшую в основном из ершей и окуньков.

Потом эту подготовленную рыбёшку хорошо промывали, чтобы она не давала горечи и чтобы бульон из неё не был бы мутным.

– Эта рыбка хороша для навара, а особую сладость в ней ерши-бирючки дают, – учил Иван Макарович молодых егерей.

После того как вся мелкая рыба у него хорошо проваривалась, он оставлял в котле немного отстояться этому навару и уже только после того всё с него сливал. Всю же оставшуюся мелкую рыбёшку он либо выкидывал, либо отдавал на съедение самым голодным и нетерпеливым зрителям.

Затем в процеженный бульон Макарыч клал рыбу покрупнее: судака, голавля, язя, леща, ну и всех прочих, кроме сома.

– Потому как сом пригоден только для жарки, и нечего его вообще сюды совать, – вот и весь был его ответ, почему он его отложил в сторонку.

Крупная рыба уже к тому времени у него была, конечно же, очищенной, выпотрошенной и хорошо промытой. Знатоки этого дела добавляли в кипящие котлы и жировые прослойки с брюшек да ещё и рыбьи пузыри туда же клали.

– Для доброго навара это совсем хорошо будет, чтобы аж ложка в ём от жира стояла, када он потом остынет, – пояснял Макарыч и тоже всё это запустил в котёл.

Дальше всё варилось ещё минут сорок. После этого крупную рыбу он достал из бульона, просолил её и отложил в сторонку.

– Будем отдельно кушать, – объяснил он любопытным.

А на полученном бульоне уже дальше продолжил варить саму уху, добавляя в неё репчатый лук, морковку, петрушку, сельдерей, перчик, соль, ну и закладывая следующую партию из самой крупной подготовленной рыбы.

К тому времени вода уже у немного подвыкипела, и главный на сегодняшний вечер повар добавил в огромный котёл немного из приготовленной кипячёной.

Много специй он не клал. Ведь главное составное хорошей ухи – это сама рыба. В задачу же специй входило только лишь слегка дополнять и усиливать вкусовые качества всего этого блюда.

Далее уха варилась ещё минут тридцать на самом слабом огне. Мешать ложкой во время варки Макарыч не разрешал принципиально.

– Спортишь весь скус ухи, – как он говорил. – А чтобы рыбка не прилипла к стеночке, я уж лучше почаще встряхивать сам тот котёл буду или же проверну его над костром малясь.

– И крышкой закрывать уху тоже последнее дело будет! – поучал он голодных зрителей, уже пускающих слюну. – Правильная уха на костре должна все запахи природы впитать, вот тогда-то она и будет по-настоящему скусной да душистой. И вот ещё что нужно, чтобы у неё особый дух был, – и он на глазах у зрителей опустил в котёл тлеющее, обугленное полено. – Вот так вота, теперь-то уж больно хорошо!

Легонько зачерпнув ушицу и подув на ложку, Макарыч её попробовал, закрыл глаза, выдержал небольшую паузу и потом аж крякнул эдак смачно – Эх, и хороша же ушица! Но-но, рано ещё! – проворчал он, увидев, как потянулись к ней с котелками и мисками оголодавшие. – Теперяча ей ещё упреться будет нужно! – и он закутал котёл своим старым камзолом.

– Всё, братцы, вот теперь налетай, только язык себе не отъешьте! – Он откинул камзол с котла и чуть отошёл в сторону, наблюдая за сутолокой.

Уха была действительно изумительной!

Через три дня, как и было обещано, лейтенант Кунгурцев принял работу у артельного старшины Пахомия. Всё тут было выполнено добротно, и придраться ему было не к чему, староверы работали ответственно. Отряд поднял якоря и продолжил свой путь вверх по реке.

Снова прошли мимо Килии и сделали остановку в крепости Измаил. Была середина сентября, ночи в Валахии стояли пока тёплые, и все расположились на свежем воздухе прямо у речной пристани. В сумрак и в кислый дух Измаильских крепостных казарм никому окунаться не захотелось, здесь же было свежо, просторно и чисто. Да и привыкли уже егеря за это путешествие спать у воды.

Наутро из крепости к причалу явился сумрачный полковник. Отряд погрузился на суда и направился в сторону Браилова. За этой крепостью Дунай поворачивал резко на юг и уже потом, делая большую и изгибистую петлю, уходил он западнее в сторону Силистри и Журжи.

– В Браилове делаем остановку и следуем пешим путём в Бухарест, – объявил егерям фон Оффенберг. – Обстановка на Дунайском фронте резко обострилась. Турки нанесли нам несколько сильных ударов, а войска князя Румянцева вновь оставили крепость Журжи и откатились на север. На нашем левом берегу теперь вновь стало неспокойно. По нему рыщут турецкие конные разъезды, поэтому будьте особенно бдительны и внимательны!

– Журжи взята османами? Журжи, та крепость, где было столько пролито русской крови, чтобы только её отбить у турок. Как же так? – не верил своим ушам Алексей. – Что же вообще произошло тут за время его отсутствия?