Глава 17

В следующий понедельник рано утром я провожал Катю в Ленинград. Нет, она уезжала ещё не насовсем — ей нужно было оформить документы и заранее выбить место в общежитии.

Накануне вечером, проводив последних охотников, я вернулся в Черёмуховку и дозвонился Тимофееву.

В трубке раздавались длинные гудки, прерываемые далёким треском помех. Наконец, Тимофеев подошёл к телефону.

— Добрый вечер, Александр Сергеевич! — сказал я. — Это Андрей Синицын.

— Андрей Иваныч? Что-то случилось?

— Нет, всё в порядке. Я только хотел предупредить, что завтра меня не будет на базе, примерно до обеда. Вы не знаете — кто-нибудь из ваших охотников ко мне собирался?

Было слышно, как на другом конце провода Тимофеев шелестит какими-то бумагами.

— Кажется, нет. Знаете что, Андрей Иванович! А не взять ли вам завтра выходной? Отдохните, как следует.

— Спасибо, Александр Сергеевич! — обрадованно ответил я.

— У вас точно всё в порядке?

— Абсолютно! До свидания!

Я не соврал. Постепенно я обживался на базе у Елового озера. Охотники приезжали почти каждый день, но хлопот с ними не было. Я даже сумел выкроить время, чтобы сделать солонцы на той самой просеке, где видел следы лосей.

«ЛуАЗ» исправно тарахтел по лесным дорогам, и почти каждый вечер я ездил в Черёмуховку на встречу с Катей. Иногда там же и ночевал в доме старого егеря, а на базу возвращался только рано утром.

Электричка отправлялась в шесть часов двадцать минут утра.

Уже в половине пятого я был возле Катиного дома. Черёмуховка ещё спала. В светлеющем небе плыли рыхлые серые облака, предупреждающие о скором дожде. Сонные петухи начинали утреннюю перекличку. Сырой утренний ветер заставлял поёживаться.

Катя вышла из дома, неся в руке небольшой чемоданчик. На плечи девушки была накинула белая вязаная кофта, через руку перекинут светло-зелёный плащ.

Я забрал у девушки чемодан и положил его назад.

— Привет, Андрюша!

Катя потянулась губами, чтобы чмокнуть меня в щёку, но я поймал её губы своими. Поцелуй вышел коротким. Почти сразу Катя отстранилась, серьёзно глядя на меня.

Я сделал вид, что всё в порядке, и распахнул дверцу машины.

— Прошу!

Затарахтел двигатель. За соседским забором коротко залаяла дворовая собака. Я развернулся между заборами и лихо вырулил на сырую от ночного тумана дорогу.

На вокзале мы успели выпить кофе. Продавщица предложила выпечку, и я взял два пирожка с рисом и яйцом. Пирожки оказались подсохшими, а кофе — тёплым и невкусным. Быстро перекусив, мы вышли на платформу.

На втором пути стоял пассажирский состав «Ленинград — Котлас». Вдоль него, постукивая по буксам молотками на длинных ручках, ходили смазчики. Мелодичный перестук молотков разлетался далеко в воздухе.

Ручка чемодана оттягивала мою ладонь.

— Зачем тебе столько вещей? — спросил я. — Ты же собиралась вечером вернуться.

— Я решила задержаться. Сокурсница пригласила пожить у неё два-три дня. А я так давно не была в Ленинграде! Мы уже решили, что пойдём в Русский музей и непременно в БДТ. Она как раз живёт неподалёку — на Гороховой.

— Ты мне об этом не говорила, — заметил я, невольно мрачнея.

Катя легко пожала плечами.

— Ну, вот сейчас сказала. Ты расстроился?

— Ничуть, — соврал я. — Позвони, пожалуйста, когда соберёшься обратно — я постараюсь тебя встретить.

— Хорошо, — улыбнулась Катя. — Андрей! Ну, пожалуйста — не нужно смотреть на меня так мрачно! Через два дня я вернусь!

А потом снова уедешь, подумал я.

Но вслух это говорить не стал и тоже улыбнулся.

Чёрт, Андрей Иванович! Ты, и вправду, ведёшь себя, как мальчишка. Это всё молодое тело. Да и круговерть забот затягивала с каждым днём всё сильнее и сильнее.

Я практически забыл, что однажды уже прожил жизнь, в которой было немало хорошего. Теперь эта жизнь вспоминалась, словно полузабытое кино, которое посмотрел давным-давно.

Вдоль перрона дунул резкий порыв холодного ветра. Катя поёжилась и надела плащ, борясь с разлетающимися на ветру полами. Я поставил чемодан на асфальт и помог ей застегнуть пуговицы.

Сердце дрогнуло от нежности.

— Ну, если хочешь, я не буду оставаться, — сказала Катя. — Хочешь?

Я покачал головой.

— Нет. Я хочу, чтобы ты сильнее по мне соскучилась.

— Хитрец!

Мы рассмеялись, и вся неловкость исчезла, словно по волшебству.

Вдалеке раздался гудок. Со стороны Ленинградского тупика показалась глазастая физиономия электрички.

Тёмно-зелёная змея подползла к перрону и с шипением раскрыла двери, словно собиралась проглотить своих пассажиров.

Сонные люди качнулись к вагонам. В большинстве своём они ехали на службу — это были работники различных станций, жившие в Волхове.

— Пойдём, займём тебе место у окна, — сказал я Кате. — Иначе будешь скучать всю дорогу.

— Не буду. Я взяла с собой книжку. Пока доеду — как раз успею прочитать.

— Позвони мне, пожалуйста! У твоей подруги есть телефон?

— Кажется, да. Но если нет — я позвоню из автомата.

— Номер сельсовета помнишь? Или тебе записать?

Мы снова засмеялись.

— Ты такой заботливый, Андрей!

Я кивнул, изображая серьёзность.

— В этом-то и суть.

Кое-как прожив одну жизнь, я усвоил очень важную вещь. Отношения рождаются, благодаря страсти. Но сохраняются только заботой друг о друге. Простой, ежедневной, ежеминутной.

Я откатил в сторону тугую дверь и пропустил Катю в полупустой вагон. Ближе к Ленинграду он наверняка заполнится людьми, но сейчас можно было выбрать место поудобнее.

— Я сяду здесь, — решила Катя, показывая на деревянную скамейку в середине вагона.

Напротив сидела молодая девушка. Четырнадцать-пятнадцать лет, не больше. Короткая фетровая курточка синего цвета. Тёмные волосы собраны в хвост и туго перетянуты цветной резинкой.

Девушка коротко взглянула на нас и отвернулась к окну. Её лицо показалось мне знакомым.

Я поставил чемодан под скамейку и взглянул на часы.

— Пора. Осталось три минуты до отправления.

— Иди. Я тебе помашу.

Я наклонился к Кате, и она сама поцеловала меня в губы.

— Иди!

Я вышел на перрон. Динамик неразборчиво бубнил, оповещая пассажиров о маршруте и остановках. Двери закрылись. Электричка тронулась так плавно, что на мгновение мне показалось, будто перрон под моими ногами поехал влево.

Катя улыбалась и махала рукой. Я поднял руку, чтобы помахать в ответ, но вагон уже проехал.

Снова промелькнуло лицо девушки. Она смотрела прямо на меня.

Стуча колёсами, электричка набирала скорость, и вот уже последний вагон пронёсся мимо. На прощание машинист дал длинный гудок, и в этот миг я вспомнил, откуда знаю девушку.

Чёрт! Сердце стукнуло в рёбра и остановилось на одну долгую секунду.

Мы встретились десять лет тому вперёд. Мне и тогда было двадцать пять, и ей тоже. Её звали Таня.

Она работала дежурной по переезду. Я приходил к ней на переезд пить чай, и мы вместе выходили встречать поезда. Прерывисто звенел предупреждающий звонок. Таня поднимала над головой туго свёрнутый жёлтый флажок, а машинисты гудели ей в ответ. Я же просто стоял рядом и любовался её профилем на фоне вечернего неба.

Едва поезд проходил мимо, как скопившиеся перед шлагбаумом машины начинали нетерпеливо гудеть. Таня строго смотрела на них. Затем нажимала чёрную кнопку на пульте, и шлагбаумы поднимались вверх, словно птичьи крылья. Машины трогались, стреляя сизым дымом из выхлопных труб.

Почти сразу мы стали встречаться. Напрашивались в гости к моим друзьям и её школьным подругам. Несколько раз Таня приезжала ко мне домой и оставалась ночевать. Мама вздыхала, но ничего не говорила.

Я знал, что у Тани есть муж и дочь. Муж её сильно болел, но она ни за что не хотела с ним расставаться, чтобы не оставлять дочь без отца.

А я был молод, горяч и настойчив.

И тогда пришлось расстаться нам.

Холодная капля упала мне на щёку. Я вздрогнул, растёр ладонями лицо и взглянул на небо. Начинался дождь.

Впереди был целый свободный день — роскошь, от которой я давно отвык. И я мгновенно придумал, куда его потратить.

Когда я позвонил в дверь, мама как раз собиралась на работу, а Серёжка ещё бессовестно дрых. Отец давно ушёл — его смена начиналась с шести утра.

Я сдернул с брата одеяло.

— Вставай, засоня! Поехали!

— Куда?

Серёжка растерянно хлопал заспанными глазами, недоумевая — откуда я взялся дома в такую рань.

— Поехали, увидишь!

— Позавтракайте! — напомнила мама. — Андрюша! Там на плите горячая картошка на сковороде. Колбаса в холодильнике.

— Хорошо, мам!

Я зажёг газ и поставил чайник на огонь. Брат, шлёпая босыми ногами по деревянному полу, появился в кухне. В руках он держал полотенце.

— Куда поедем, Андрюха?

— Ешь, давай! По дороге всё расскажу.

Я вывалил жареную картошку в тарелку, отрезал по толстому ломтю колбасы.

— Чай налей пока!

Брат послушно зазвенел чашками.

— Заварки мало. Снова батя всё выпил!

Отец всегда по утрам выпивал две большие кружки чая.

— Так вылей, и завари свежий.

— Может, такого попьём?

— Серёга! Хорош лениться! Завари чай.

Брат выплеснул старую заварку, насыпал в чайник свежего чая и залил кипятком. Присел к столу и принялся жадно наворачивать картошку.

— Опять вчера допоздна болтался? — спросил я. — Поужинать не успел?

— Болтался, как же! — с набитым ртом ответил он. — Два дня картошку в деревне пололи! Только вечером вернулись. Батя хотел меня на всю неделю оставить, я еле выпросился!

— Ну, ты заплачь ещё!

— Тебе хорошо говорить, Андрюха! Сидишь у себя в лесу, никаких грядок! Знай, ходи на охоту!

— Хорошо, говоришь? Никаких забот? Ну, вот сейчас поедем — сам и посмотришь.

— Мы к тебе поедем? На озеро?

— Ага.

— Класс!

Брат подпрыгнул на табуретке.

— С ночёвкой?

— Бери выше! До выходных. Будешь мне помогать. Собери рюкзак — возьми тёплый свитер, куртку и запасное бельё.

— Ого!

Серёжка торопливо запихал в рот остатки колбасы и побежал собираться.

— А чай? — окликнул я его.

— Не хочу! — отмахнулся он.

Я усмехнулся и налил в кружку тёмно-коричневую душистую заварку. Разбавил её кипятком, бросил две ложки сахара и стал неторопливо прихлёбывать, глядя в окно на ржавую крышу дома напротив, которую почти заслоняли рослые тополя. Сейчас по крыше барабанил дождь. Он был по-осеннему злым.

Странно. Всё-таки, пока ещё август.

Маме мы оставили записку, чтобы не волновалась. По пути заехали в магазин за продуктами. Повезло — в отдел бакалеи завезли калининградские шпроты. Я взял сразу пять банок. Заодно купил пшеничной крупы и перловки для собак. Крупа стоила сущие копейки — никакого удара по бюджету.

К тому времени, как мы вышли из магазина, дождь уже выдохся и еле-еле моросил. Я достал из-под сиденья специально припасённую тряпку и протёр зеркала.

— Поехали!

Всю дорогу до Киселёво брат восхищённо поглядывал на меня. Когда мы свернули с шоссе, он не выдержал.

— Андрюха! Дай прокатиться! Ты же обещал.

— Погоди! — улыбнулся я.

Направо от дороги отходила едва пробитая в траве колея и терялась в плоском, словно блин, поле. Я свернул на неё, остановил машину и вылез из-за руля.

— Давай, пересаживайся!

Серёжка мигом оказался на водительском месте. Я сел рядом.

— Запоминай! Левой ногой до конца выжимаешь сцепление. Потом вот этим рычагом включаешь первую скорость — к себе и назад. Плавно отпускаешь сцепление, одновременно выжимаешь правой ногой газ. И поехал! Запомнил?

— Погоди!

Брат с сосредоточенным лицом выжал педаль сцепления. Подвигал рычагом, делая вид, что включает передачу. И плавно отпустил педаль, правой ногой нажимая на газ. Двигатель взревел на холостых оборотах.

Серёжка испуганно отпустил педаль. Мотор снова заурчал.

— Не так сильно. Плавно! — подсказал я.

— Кажется, понял.

— Тогда давай, пробуй.

Он снова выжал сцепление. Даже с сиденья привстал от старания.

— Легче, Серый! Педаль сломаешь! Включи передачу.

Брат потянул рычаг на себя. Я помог ему поймать нужное положение.

— Теперь отпускай сцепление и выжимай газ.

Машина дёрнулась вперёд. Брат бросил педаль и двумя руками схватился за руль.

Двигатель фыркнул и заглох.

— Не бросай сцепление! Отпускай плавно и добавляй газу!

— Так она сразу едет!

— Конечно! А ты не бойся, делай всё плавно, но быстро. Давай, заводи!

— Как?

— Ключ видишь? Поверни вправо.

С третьего раза у Серёжки получилось. Автомобиль, вихляя из стороны в сторону, пополз вдоль колеи.

— Держи руль ровнее! Старайся ехать по колее, а то тебе, гляжу, целого поля мало.

Серёжка, закусив губу, крутил руль.

— Видишь, канава впереди? Поворачивай направо, по следам.

Глаза брата испуганно расширились.

— Давай, поворачивай!

Я ухватил левой рукой руль и потянул его на себя, помогая брату.

— Вот так. Теперь медленно поезжай вдоль канавы до конца поля.

— А там?

— А там снова повернём.

Минут через сорок машина уже шла ровно по колее.

— Молодец! — похвалил я брата, когда мы пошли на шестой круг по полю.

Он заулыбался, неотрывно глядя перед собой, и выкрутил руль, входя в поворот.

Я немного призадумался, а потом махнул рукой.

— Чёрт с тобой! Давай, рули к выезду. Попробуем на дороге.

— А если встречная машина?

— Тогда прижмись к обочине и остановись, пропусти.

По лицу брата я видел, что он побаивается выезжать на дорогу. Но Серёжка взял себя в руки и не стал спорить.

— Перед тем, как выезжать, остановись и погляди в обе стороны. Если будет машина — пропусти.

Серёжка послушно остановился и завертел головой.

— Никого!

— Ну, так поехали!

Через десять минут, убедившись, что машина ползёт по дороге ровно, я разрешил ему включить вторую скорость. «ЛуАЗ» дернулся, и покатился быстрее.

— Ух ты!

— Не газуй, не газуй! Привыкни сначала!

* * *

Георгий Петрович сидел в служебном кабинете, задумчиво глядя перед собой. На столе перед генералом стоял давно остывший кофе.

Неторопливо куря папиросу, Георгий Петрович размышлял о том, как круто переменилась его жизнь после того, что он узнал от Синицына.

Раньше всё казалось простым и понятным. Курс партии верен. Страна незыблема. Служить надо честно — так, чтобы не стыдно было взглянуть в глаза молодому поколению.

А теперь?

Теперь, приходя на службу, Георгий Петрович с подозрением вглядывался в лица сослуживцев и подчинённых. Вслушивался в обрывки разговоров. Запоминал детали и фактики, которые раньше казались незначительными. И сопоставлял одно с другим.

Картина получалась ужасающая.

Между властью и народом давным-давно пролегла пропасть. И дело было не только в специальных магазинах, уютных и просторных квартирах, должностях и государственных дачах.

Если бы люди у власти просто пользовались этими благами — это полбеды! Но они страстно хотели сохранить привилегии за собой, передать их по наследству своим детям.

А ведь не так давно сын рабочего мог дослужиться до маршала. Крестьянский внук мог стать директором крупного завода и народным депутатом. Сирота из глубинки, благодаря своим способностям, получал прекрасное образование и работал дипломатом.

Куда всё делось? Когда?

Как получилось, что, перевернув целую страну, коммунисты не смогли переделать... себя? Внутри себя изжить неистребимую тягу к стяжательству и накоплению?

Когда-то честные и принципиальные люди теперь проталкивали своих детей в престижные ВУЗы, и там не оставалось места для действительно способных студентов. Заводили полезные знакомства с директорами магазинов и станций технического обслуживания, выбивали вне очереди автомобили и квартиры для многочисленных родственников. Мечтали, выйдя на пенсию, оставить за собой уютную государственную дачу. Правдами и неправдами рвались в заграничные командировки и привозили оттуда импортные шмотки и магнитофоны.

Когда успела возникнуть в стране эта каста людей высшего сорта, которые с презрением смотрели на простых смертных?

А сам-то он?

Не чувствуя ожога, генерал сжал в кулаке дымящуюся папиросу. Он вдруг вспомнил, как договаривался, чтобы дочь поступила на престижный факультет ЛГУ, и залился краской стыда.

Вот оно как бывает, значит!

Сколько ни обороняй страну от внешних врагов — но пока не победишь зло в самом себе, войну не выиграешь.

Что теперь делать?

И можно ли теперь сделать хоть что-нибудь?

Выбросив изломанную папиросу в пепельницу, Георгий Петрович снял трубку телефона.

— Володя! Здравствуй! Можешь сегодня вечерком подъехать ко мне?

* * *

Вечером мы с братом сидели с удочками на берегу озера. Я смотрел на поплавки, а Серёжка с любопытством поглядывал по сторонам. Выпущенные погулять собаки бегали по берегу, поглядывая на нас. В лес они уже не убегали, носились по территории.

— Нравится тебе здесь? — спросил я брата.

— Конечно! Андрюха, а у тебя палатка есть?

— Нет, — ответил я. — А зачем тебе?

— Жалко, — огорчился Серёжка. — Я бы в ней переночевал.

— Замёрзнешь, — ответил я. — Ночи уже прохладные.

— А у костра?

Я удивился странному желанию брата. А потом понял, что ему просто не хватает романтики. Того самого звёздного неба над головой, которое слишком часто загораживают от взгляда низкие потолки.

— Ночлег у костра я тебе не обещаю. А вот ужин... почему бы и нет? Наварим ухи, посидим. Если только перестанешь поклёвки зевать. Подсекай, Серый!