Глава 88. Охренеть можно!

Я стою возле зеркала, обернутая в полотенце, которое принесла Данику, и выжимаю воду из волос. Он стоит позади меня, обнаженный. Разглядывает меня в отражении. Когда наши взгляды пересекаются, Даник подходит сзади и сплетает пальцы на моем животе.

— Я понимаю тебя, — приглушенно говорит он, по-прежнему глядя мне в глаза. — Знаю, что ты к нему чувствовала. Я это чувствую к тебе.

Мои руки замирают на жгуте волос. В груди простреливает холодом. Это все еще очень болезненная тема. Не знаю, сколько должно пройти времени, чтобы я перестала так реагировать на любые упоминания о Саше.

— Я злился на тебя, Катя. — Его пальцы вжимаются в мой живот. — Я очень на тебя злился. А потом я подумал… Ты ведь четырнадцать лет любишь человека, которого даже нет в живых. Это же… охренеть можно — так любить! — Он перехватывает мои волосы и сам медленно их выжимает. Вода стекает по его рукам и капает с локтей на плитку. — Но теперь у тебя есть я. И я люблю тебя так сильно, что и через четырнадцать лет ничего не изменится. И через сто. Так что все повторяется. Только с той разницей, что теперь никто не умрет.

Он отпускает волосы и сжимает прохладными ладонями мои плечи.

— Но если ты хочешь быть со мной, Катя, моего отца с нами не будет, — его голос меняется, становится тверже, холоднее. — За нашим столом, в нашей постели — его не будет. Или так, или никак. Поняла? — Словно в противовес тону, он мягко касается губами моего затылка.

Я замираю, все еще не веря в происходящее, а затем поспешно киваю.

— И ты мне все расскажешь, — продолжает Даник. — Ответишь на каждый мой вопрос. Чтобы между нами не осталось ни одной тайны, ни одной тени.

Я снова киваю, не дожидаясь его вопроса.

— Хорошо. Тогда начнем с того, что ты объяснишь, куда ездишь каждую неделю. — Даник не договаривает: из коридора доносится голос Марины.

— Катя, ты где? Надо поговорить. Это насчет усадьбы, очень важно.

— Пару минут! — кричу ей.

— Я на крыльце подожду, — отвечает она. Хлопает дверь.

— А знаешь, насчет этой нашей истории, — Даник улыбается одним уголком губ, — могло быть и хуже. — Смотрю на него с удивлением — мол, куда еще хуже? — У нас с отцом могли быть одинаковые имена.