Эпилог

Кирилл

Я узнал, что Катя вышла замуж, когда приехал в усадьбу за Машей после «фиктивной» свадьбы. «Поздравляю», — сказал сквозь зубы, забрасывая сумку в багажник машины. Если б не Маша рядом, вообще промолчал бы.

Моя Катя вышла замуж. Да блядь! Я на месяц ее оставил, и она уже замужем!

Я в этот брак ни секунды не верил.

Но на осенних каникулах я привез Машу в усадьбу — а у Кати все хорошо. Ходит, светится. Привез Машу на зимние — а у Кати живот. И вряд ли Даник менял ей таблетки. Значит, сама захотела. Или по залету? На весенние Машу не повез, сослался на занятость — у Кати родился сын.

Через год все будто улеглось в душе, потребность в Кате перестала будить меня по ночам. Без нее, с Машей, стало даже проще, свободнее. Но все равно не было и дня, чтобы я не думал о Кате.

Следующим летом снова привез Машу в усадьбу. Дани не было: укатил на заработки. Мы с Катей впервые нормально пообщались со дня ее свадьбы. Она предложила мне подержать ее сына — вроде как доверила. Шевелящийся комок, пахнущий молоком. Никита — в честь деда Дани. Ну хоть не Саша. Может, и в самом деле вся эта история вправила ей мозги.

На обратном пути, подъезжая к указателю на конную ферму, я взял и свернул с трассы. Просто по наитию — делать там было нечего.

Я уже знал, что теперь Марина здесь полноценная хозяйка. Застал ее в кабинете, маленькой душной комнате, за кипой бумаг. Она встретила меня отстраненно-вежливо.

— Вы были правы, — сказала. — Я вас не послушала — и выбора не осталось.

— Жалеешь?

Марина вздернула подбородок.

— Я ни о чем не жалею.

Не послушала. Не пошла на подлость из-за мужика. Обрубила концы и живет дальше. Сама в усадьбе не появляется, но Машу всегда принимает с удовольствием — дочка здесь едва ли не ночует на каникулах. Маша даже пишет “коникулы” — от слова “конь”, говорит.

Нравится мне эта Марина.

Я окинул взглядом ферму. За год она не то, чтобы пришла в упадок, но поистрепалась. Дальше будет только хуже.

— Хочу открыть конный клуб у себя в пригороде, — озвучил я мысль, которая только что пришла в голову. — Поможешь?

Марина могла не согласиться, или идея могла не выгореть — я же сделал предложение без исследования рынка, без бизнес-плана. Но все сложилось одно к одному. А как Маша была счастлива! Через год я уже перерезал ленточку собственного конного клуба.

После торжественного открытия и фуршета, уже хорошенько поддав, мы с Мариной прихватили бутылку шампанского и сбежали подальше от суеты — в конюшню. Смеясь, заперлись в пустом стойле. Пахло свежей, только завезенной соломой. За перегородками фыркали лошади.

Воспоминания о том вечере размыты. Помню, что солома плохо выпутывалась из волос. Что резинка на чулках у Марины была плотная, и лифчик расстегивался спереди. Потом оказалось, что носки ее туфель были полностью стерты.

В следующий раз я снял нам номер в Хилтон.

Мы встречаемся почти пять лет, но до сих пор не съехались — не хочу, чтобы Маша видела, как по утрам из моей спальни выходит не Катя. Может, когда дочка подрастет, это изменится. А пока так.

Мне Марины хватает. Она помогла мне успокоиться. Она смотрит на меня, как Катя никогда не смотрела — будто я ей важен. Мне большего и не нужно. Я этого «большего» наелся.

И вот снова лето. Мы с Мариной одни в моей квартире — Маша гостит в усадьбе. Я просыпаюсь от запаха кофе, откидываю одеяло и иду на кухню. Стою у двери и, еще сонно щурясь от утреннего света, наблюдаю, как Марина в моей футболке, едва прикрывающей ее округлые ягодицы, разливает кофе по чашкам.

Почему женщинам так нравится носить мужские футболки?.. Марина у меня разрешения не спрашивала. Думаю, будет справедливо, если я сниму с нее футболку прямо сейчас. А кофе… кофе заварим новый.

Я разворачиваю Марину к себе лицом, прижимаю к столешнице.

— У тебя скоро встреча, — шепчет она, выгибая шею под моими поцелуями.

— Нет никакой встречи…

Стягиваю с нее футболку, отшвыриваю подальше и, не прерывая поцелуев, нащупываю большую, мягкую грудь… И тут звонок в домофон. Вспоминаю, что какая-то встреча все же есть.

Марина выскальзывает из моих объятий, сбегает в коридор и вскоре возвращается:

— Тут девчонки приехали, Лена и Маша, насчет книги.

Твою мать…

Когда они позвонили мне в первый раз, очень хотелось послать их подальше. А потом я подумал, что без меня история Кати, жертвы великой любви, будет однобокой: женские страдания, политые розовым сиропом.

Если Катя и жертва, то самого опасного типа: с железным внутренним стержнем и несгибаемой волей. Я считаю случайностью, что все участники этого шоу разбрелись по своим углам, и больше никто не погиб.

Но теперь Катя — проблема Дани. Маша при мне. И у меня есть Марина. Если это финал истории, и у кого-то сверху нет на нас других планов, то, можно сказать, все закончилось хорошо.

— Пусть заходят, — говорю.

Даник

Открываю тяжелую, деревянную дверь усадьбы и снимаю с плеча рюкзак.

— Папа вернулся! — кричу я в гулкую высоту холла, простреленного солнечными лучами.

Это повторяется из недели в неделю, но все равно каждый раз сердце замирает в сладком ожидании. И вот где-то в недрах усадьбы хлопает одна дверь, другая, и я слышу, как по паркету наперегонки несутся ко мне две пары босых ног.

Я сажусь на корточки, сыновья запрыгивают на меня, набрасываются на шею. Никита и Степа, одному пять, другому четыре. Еще сонные, с теплыми, влажными после сна шеями. Наши с Катей солнышки.

Поднимаю голову: Катя стоит в приоткрытой двери спальни, босая, трет ногу о ногу. На ней моя любимая пижама с короткими шортами, которые почти не видны из-под майки, бретель которой постоянно спадает с плеча. В ней Катя такая… родная, близкая и совершенно для меня доступная. Почти шесть лет прошло, а я все не могу привыкнуть, что ее не надо добиваться, что она уже моя — вся, целиком.

Как же я соскучился! До какой-то ломоты в мышцах. Не сделать бы ей больно, пока обнимаю, зарываясь носом в ее волосы у виска. Вдыхаю полной грудью, втягивая ее запах. Столько лет вместе — и ничего не изменилось, ничего. Я с каждым днем только крепче к ней привязываюсь.

Мы завтракаем на террасе: Катя готовит сырники, мы с мальчишками собираем с кустов смородину и ежевику, растираем ягоды с сахаром вместо варенья. Солнце заползает на террасу, лижет Никите пятки. Бабочка садится Степе на худое голое плечо. Он такой загорелый, будто вместе с папой работает на стройке.

У стройки есть официальное название “Реконструкция объектов культурного наследия”. Интересно получилось — свадебные фото в каталогах недвижимости заинтересовали инвесторов с неожиданной стороны — нашу бригаду стали приглашать на восстановление частных усадеб. И моя инженерная специальность пригодилась, и Катины навыки работы с фондами и архивами. Оказалось, это очень прибыльное дело. Одно плохо — постоянные командировки. Но я и с этим разберусь.

— Чем занимались на выходных? — спрашиваю я, макая сырник в варенье и свободной рукой отгоняя пчелу.

— Ходили на рыбалку, — отвечает Никита.

— И кого поймали?

— Только Степу.

Я хмыкаю. Это осталось неизменным.

А то, что изменилось, — все к лучшему. Помню, какую неловкость испытывал рядом с Машей, когда узнал, из-за чего она сбежала. Я понятия не имел, как с ней себя вести, чтобы и не обидеть, и не дать надежды.

Я очень напрягся, когда накануне свадьбы она пришла ко мне в гостевой дом и сказала:

— Нам надо поговорить.

Думаю, эту фразу она не раз слышала от своих родителей.

— Давай поговорим! — радушно ответил я.

— Ты будешь моим папой? — неуверенно спросила она, глядя на меня исподлобья.

— Ну нет, — ответил я и незаметно выдохнул. — Папа у тебя уже есть. Я буду твоим братом.

И как-то все у нас наладилось. Я действительно стал ей как брат. Иногда приглядывал за Машкой, если Катя уезжала по каким-то архивным делам (“Со мной не пропадешь! Я знаю, как готовить мясной салат. Достаешь его из холодильника, добавляешь майонез и ешь!”). Это мне Машка доверила спасти ее от позора, когда она написала ручкой на экране своего телефона “лох” и не смогла стереть надпись. Я научил ее играть на гитаре — думаю, Кирилл теперь часто меня вспоминает.

Кстати, о Кирилле. На открытии его конного клуба он пожал мне руку. Это событие, вероятно, стоит внести в календарь семейных праздников.

— Кто последний, тот убирает посуду, — с легким укором говорит мне Катя — до сих пор переживает, когда я вот так погружаюсь в свои мысли.

Перехватываю ее за руку, когда она проходит мимо.

— Посиди со мной, я еще кофе не допил.

Она послушно садится рядом, спиной к детям, которые визжат на лужайке, обливая друг друга из шлангов прозрачными радугами.

— Расстегни пуговицу сарафана, — прошу я своим обычным тоном — будто просто ведем разговор.

Катя прикусывает губу. Смотрит на меня, не мигая.

Я прищуриваю глаза — ну давай, попробуй, откажи.

Она оглядывается на детей. Потом медленно расстегивает пуговицу. И еще одну — уже без моей просьбы. И еще. Распахивает сарафан так, чтобы вся ее красота с кружевных чашечках была мне видна.

— Допью кофе и все уберу. — Я беру чашку и откидываюсь на спинку стула. Мне совершенно некуда спешить.

У нас с Катей не все идеально — хотя в такие моменты и не скажешь. Мы иногда и ссоримся, и ревнуем друг друга.

Временами на меня накатывает страх, что она снова видит во мне моего отца, и молчит об этом, несмотря на клятву.

Доверять — очень сложно. Особенно, когда любимая женщина творила с тобой такое, глядя тебе в лицо. Наверное, память об этом останется со мной навсегда. Но это не помешает мне быть верным любящим мужем и хорошим отцом. Не помешает быть счастливым. Катя и наши мальчишки стоят того, чтобы учиться доверять, даже если на это уйдет вся жизнь.

После завтрака мы идем на кладбище — сегодня день смерти моего отца. Мальчишки к смерти относятся легко: ходят между памятников, читают надписи, пугают друг друга страшилками. А для нас с Катей это таинство. Мы стоим, взявшись за руки, возле его могилы. Я смотрю на черно-белом фото, в глаза отцу.

Привет, пап. Ты больше всего хотел, чтобы я вырос нормальным счастливым парнем. Чтобы нашел женщину, с которой у меня все сложится, и у нас были счастливые дети. Все так и вышло. Я встретил такую женщину — благодаря тебе. Мы вместе, у нас счастливые дети. И я счастлив, папа. Я самый счастливый мужчина на свете.

Катя

Меня будит короткий звонкий свист, аж сердце дергается. В комнате прохладно, пахнет сырой землей и скошенной травой.

Я приподнимаюсь на локтях. Одна створка окна распахнута и прикрыта занавеской. Солнечные лучи пробиваются сквозь ткань, мягкими бликами ложатся на пол.

Я сажусь на край кровати — и так же делает мой двойник в овальном зеркале в деревянной резной раме. Заспанное лицо, взъерошенные волосы. Бретелька пижамной майки съехала с плеча.

Свист повторяется, громче, протяжнее.

— Эй, черти! Живее! — раздается следом зычный, веселый мужской голос.

Я подхватываюсь с кровати и открываю окно. На лужайке возле сада стоит Даник, с голым загорелым торсом, облитым жарким солнечным светом. А возле него — наши мальчишки с лопатами.

— А ты, папа, чего не работаешь? — хмуро спрашивает пятилетний Никита.

— Давай, вспоминай про субординацию, — отчитывает его Даник. — На стройке я вам не папа, я прораб. Вы решили заработать на новые велики, а дорожка сама себя не выкопает. Так что живее, живее!

Я улыбаюсь от уха до уха, от волнительной нежности покусывая кончик ногтя.

Выхожу в пижаме на улицу. Тихо, только ветер гуляет по листве и поют птицы. Босиком спускаюсь по еще прохладному деревянному крыльцу, ступаю на влажную, блестящую от росы траву. Она мягкая, почти не щекотная.

Как я люблю эти мгновения тишины и наполненности!..

Потягиваюсь, поглядывая на бегущие облака. Делаю разминку, вдыхая свежий, пахнущий скошенной травой воздух.

Вот что любопытно… Когда прибегут мои мальчишки, будет шумно, суетливо, но ощущение счастья и наполненности не исчезнет, наоборот, словно станет плотнее.

Слышу какой-то шорох, даже не сразу понимаю, что за звук. Догадываюсь, когда мне под пижамную майку забираются прохладные мужские ладони. Даник с влажными после душа волосами, прижимается к моей спине, отодвигает носом бретель пижамной майки и оставляет на плече первый утренний поцелуй.

— Что у тебя дальше по программе? — мурлычет он на ухо. — Наклоны вперед или, может, круговые движения бедрами?.. — И так прижимает мои бедра к своим, что ответ становится очевидным.

Но я медлю, продолжая эту игру.

— Может, потягивания?.. — Закидываю руки ему за шею, позволяя его ладоням свободно двигаться выше: по животу, по груди. Он мягко ее сжимает, зарывается носом в волосы.

— Таиса Ивановна забирает мальчишек на завтрак, — тихо говорит Даник, и от тона его голоса, от предвкушения сладко тянет внизу живота. — Я уже договорился.

Мы долго и нежно занимаемся любовью. После разлуки Даник любит, чтобы я была сверху — любит смотреть. В первое время меня это смущало — я в отличной форме, но все же мое тело выглядит иначе, чем у его нерожавших ровесниц. Но Даник смотрел на меня таким взглядом… будто через фильтр. Будто я для него идеальная. И мои страхи постепенно рассеялись. Я стала смелее, откровеннее.

Он придерживает мои бедра, погружаясь в меня, а я медленнее, намного медленнее его темпа, глажу свою грудь, сжимаю и тереблю соски, добавляя себе и ему новых ощущений. У Даника взгляд туманится, а у меня от такого его взгляда все внутри сжимается, заставляя Даника реагировать еще острее.

Потом, намного позже, он садится на кровать, прислоняясь к стене, и берет в руки гитару. Я сажусь рядом, любуюсь им.

После свадьбы Даник стал отращивать волосы, завязывать их в хвост. Он не говорил почему, но я и так знала. Однажды я не вытерпела — стянула резинку с его волос и взлохматила их.

— Все, хватит. Ты скоро будешь похож на Маугли. Постригись.

— Катя… — Даник тяжело выдохнул.

— Постригись. — Я заложила его отросшие пряди за уши, притянула его к себе за голову и тепло поцеловала.

И вот теперь я смотрю на его короткие, выгоревшие на солнце волосы и улыбаюсь. Мой солнечный мужчина. От него по-прежнему пахнет солнцем, даже зимой.

— Даник… — Я удобнее укладываюсь щекой на его плечо.

— Мм? — Он косится на меня, продолжая настраивать гитару.

— Вся твоя жизнь — это мы и работа. Может, ты хочешь… ну я не знаю… потусоваться с друзьями?

— Потусоваться?.. — повторяет Даник с такой интонацией, будто я сморозила полную чушь.

— Ты такой молодой…

— Я делаю то, что хочу. — Он оттягивает мою голову за волосы и целует в губы. — А не то, что должен делать по твоему мнению.

Потом берет аккорд:

Положи голову мне на колени

И расскажи, как от всего устала.

Расскажи про тех, кто тебя сильно бесит,

Я на твою сторону встану.

Даник прерывается — зажимает ладонью струны.

— Я на своем месте, Катя. У меня есть все, что мне нужно.

…Давай зажжем твои любимые свечи

И разобьем на счастье всю посуду.

Забьем на все наши дела и встречи

И уснем под утро…

Когда я узнала, что беременна, все встало на свои места.

Я поняла, что не хочу отсюда уезжать. Не хочу продавать усадьбу. И проводить в ней свадьбы тоже не хочу. Пусть единственной свадьбой будет наша.

Я хочу здесь жить. Хочу растить наших детей в этом красивом доме на фоне этих обалденных закатов и рассветов. Хочу чтобы Даник ходил с сыновьями на рыбалку, а приглашенный преподаватель учил их играть на шикарном рояле в нашей гостиной.

Я много лет чувствовала себя тенью, а теперь я — хозяйка усадьбы, здесь мои корни.

Восстановление усадьбы продолжается до сих пор — и это, похоже, бесконечный процесс. Я рьяно слежу за тем, чтобы в ней сохранилось как можно больше настоящего, исконного. Я всерьез увлеклась изучением истории своей семьи и в целом усадеб. Бываю на исторических конференциях, участвую в форумах по культурному наследию. Я добилась того, чтобы усадьбу включили в туристическое кольцо нашего края и даже временами провожу по ней экскурсии, как когда-то делала моя тетя.

Усадьба — это не только история моей семьи, но и моя личная. Я знаю, неразумно оставаться жить в доме, где я познакомилась с Сашей, где хранится столько воспоминаний. Но мы, как Даник и обещал, создаем новые, каждый день.

Вот одно из них создается прямо сейчас: за роялем сидят наши сыновья и сочиняют свою мелодию на двоих — хотя, на мой взгляд, просто вразнобой, пусть и с огромным энтузиазмом, бьют по клавишам. Даник говорит, что Степа хорошо схватывает, возможно, ему передались дедушкины гены.

Я никогда не забуду Сашу. Он часть меня, и так будет всегда. Но рядом с ним в моем сердце живут и Даник, и Машка, и наши мальчишки. И так тоже будет всегда.

Сегодня особенный вечер — впервые с начала лета все мои любимые люди собрались вместе: у сыновей каникулы, Даник только что вернулся после командировки, и приехала Машка. Она привезла с собой гитару, уже взрослую.

Машка постригла светлые волосы под каре, носит исключительно джинсы и футболки оверсайз, и сейчас на Даника похожа больше, чем на меня.

После ужина мы, как обычно, собирается у костра в саду. Теплый ветер, звезды гроздьями, искры в небо.

Сегодня дети придумали для нас с Даником целое представление: читают стихи, танцуют, поют. Наступает время финального номера. Машка с гитарой выходит на утоптанную возле костра площадку и объявляет, что сейчас они споют недавно разученную песню. Я сижу, улыбаясь, вся во внимании. И она начинает играть.

Я узнаю эту песню с первых аккордов: Мураками “Нулевой километр”.

Пылью наполнены обе сандалии,

В поисках гения — по спирали,

Хлопьями воздуха манит дорога,

Голоса нет, аллергия — не многого надо…

Даник обнимает меня за плечи. Он от души подпевает, а я сжимаю пальцами переносицу — на меня снова накатывают слезы.

Это мой нулевой километр!

Пожирает сентябрьский полдень…

По колесам играет оркестр —

Камень за камнем, камень за камнем…

Я тоже пытаюсь подпевать, а потом просто реву, уткнувшись в его плечо.

Подбегают мальчишки, смотрят испуганно.

— Все хорошо, — говорит Даник сыновьям, обнимая меня. — Вы же знаете, с вашей мамой такое бывает. Это от счастья.

Я изо всех сил киваю, не отрывая голову от его плеча.

— Давайте, идите сюда, — продолжает Даник, — обнимите маму.

И мы до самого окончания песни вот так и стоим, обнимаясь все вместе, большим коконом любви.

Конец.