Глава 2
ГЛЕБ
Открываю глаза. И какое-то время просто продолжаю смотреть на цветастый принт. Незнакомый. Уж явно все эти бабочки-цветочки не соответствуют моему стилю. Предпочитаю классику. А это слишком экстравагантно, даже чтобы использовать в качестве постельного белья.
Где мои чертовы консервативные серые простыни? Вижу только цветочки. Они отчего-то шевелятся, будто дышат.
До меня наконец доходит, что это атрибут одежды. Поворачиваю голову и утыкаюсь взглядом в подбородок хозяйки пёстрого принта.
Вот черт…
Что я тут вчера устроил? Осторожно поднимаю голову с колен девушки и тут же запускаю пятерню в свою шевелюру. Бошка трещит. Сколько я вчера выпил? Знаю ведь, что градус влияет на меня не слишком благотворно, и все равно время от времени прикладываюсь.
Это все от безделья.
Проблема в том, что я не чувствую дурмана в привычном смысле. Однако что-то меняется внутри. Веду себя странно. Делаю что-то мне несвойственное. Словно становлюсь другим человеком.
Я же и эту девчонку тогда с дуру... Дьявол!
Хорошо хоть не додумался повторить этой ночью. Иначе бы точно не отделался.
Конечно, голос у неё действительно потрясающий. Но это ещё не повод для совместного проживания. Все равно, как если бы мне духовой оркестр слушать нравилось. Это же не значит, что я обрадуюсь, найдя музыкантов в своем доме.
А собственно что меня пугает? Вроде в любви не клялся. Замуж не звал. У меня перед ней никаких обязательств. Да, беспомощная. Но и я не сиделка. Есть же интернаты какие-то…
На мгновение замираю, залипнув на мирно опущенные реснички. Что-то во мне словно противится пробуждению. Но я должен поскорее прийти в себя, чтобы выгнать этого сентиментального ублюдка из моей души, а незваных гостей из дома. Ощущение, будто у меня скоро разовьётся биполярное расстройство на хмельном фоне.
Убедившись, что девушка все ещё крепко спит, поднимаюсь с кровати. Прихватив с тумбочки телефон, иду в кухню, желая заварить крепкого кофейка, выпить аспирин и привести себя в порядок к пробуждению гостьи.
Аня. Точно. Надеюсь, она ничего себе там не надумала.
— Лариса, — рычу в трубку. — Ты окончательно рамсы попутала?!
— Ну что опять, Геш? Не трогала я карту...
— Я тебе нянька?! — перебивая сестру, громыхаю в трубку, даже игнорируя идиотское прозвище, которое запретил ей использовать в свой адрес. — Какого хера в моем доме делает эта девица беспомощная?!
— Эээ... ты вернулся? Я... это... собиралась тебя предупредить, но...
— Немедленно увези! — требую я, все еще чувствуя некое сопротивление в душе. Ничего-ничего, сейчас отойду окончательно и отпустит.
— В смысле? По-твоему она котёнок, которого можно так просто пристроить в добрые руки?
— Мои — тоже не добрые! — рычу я, припоминая, что вчера вытворял. Чуть калеку не развел. Оно мне надо? — Сейчас же решай вопрос!
— Ну не на улицу же мне ее...
— Мне плевать!
— Ну, раз тебе плевать, ты и выставляй. А я в горах, пока снег не растаял. Вот на лыжах покатаюсь, и придумаю что-нибудь.
— Лара! Не смей...
Телефон пиликнул.
— ...класть трубку. Сука!
До боли сжимаю в руке мобильник. Вот же... Перезванивать бесполезно. Зная умение сестры от меня прятаться, на мои звонки она в ближайшие дни точно не ответит. Можно было бы попробовать позвонить Гарику, но эта стерва и дружбана своего натаскала, чтобы он не реагировал.
Пытаюсь вспомнить, как вообще так вышло, что я взял шефство над этой отвязной девицей. Мы ведь даже не росли вместе. Нас только мать связывает.
Когда мне было пятнадцать, появилась на свет Лара. Свет очей родителей. Тогда как со мной у отчима возникли явные нелады. Поэтому уже через год после рождения сестрички я ушёл из дома.
Сам себя слепил! Через такую грязь пробился.
Много лет прошло, когда я узнал, что отчим умер. К матери поехал. Посмотрел, в каких условиях живут мои родные. Охренел. Купил им квартиру. На ноги Лариску поставил.
Когда мать умерла, сестрице ещё и восемнадцати не было. Кажется, я в тот день тоже перебрал. Подумал: как же, родной человек будет скитаться не пойми где, при живом брате. Вот и посадил ее на шею.
Ну, очевидно, что воспитатель из меня никудышный. Некогда было. Все крутился, как белка. Вот и упустил момент, когда сестрица, задействовав все мои финансовые вливания в нее, по наклонной покатилась. За учебу башляю — потому что учиться нихрена не хочет. Вся в тусовках. Завсегдатая моих же клубов. Чуть ли не каждый день то из одного, то из другого звонят ребята, которых я надсмотрщиками над ней поставил.
Выливаю половину кофе из турки в чашку. По инерции сварил на двоих. Всегда так делаю, когда в моей постели девушка.
Но эта ведь не считается…
Стискиваю челюсть. Нервно отталкиваю высокий стул, и опускаюсь за бар.
Зачем я вообще начинаю пить? Знаю ведь, что херню творить начну.
Вечера я обычно провожу в клубе. Почему? Не сказать, что там без меня не справляются. Сеть отлажена отлично и можно спокойнеханько дома отсиживаться. Ну, или же где-нибудь на Сейшельских островах, не важно. Однако где бы я не находился, это раздражающее чувство преследует меня. Будто я один. Такая угнетающая пустота, даже когда вокруг толпа.
И вот я наливаю себе стаканчик, чтобы заглушить. Затем ещё один. И еще. В голову начинают лезть мыслишки, что ещё вовсе не поздно все изменить. И вот наружу уже является совершенно другой человек. Зато он не страдает от пустоты в душе. Он строит потрясающие своим идиотизмом планы. Как он обзаведётся семьей и станет примерным мужем и отцом.
А пока из меня даже брат путевый не вышел.
В адеквате я тоже бывает планы строю. Только обычно это стратегические решения по расширению бизнеса, покорению очередной вершины и укоренению своих позиций на рынке. Этого достаточно. Чтобы на какое-то время заткнуть дыру...
Смотрю на телефон, отчаянно перебирая в голове на кого бы сорваться. Придумал.
— Доброе утро, Глеб Виталич, — сонным голосом лебезит в трубку домработница. — Как командировка? Скоро ли домой?
— Надежда, вы мне ничего сказать не забыли?! — звенящим голосом, задаю наводящий вопрос.
— А что? — по голосу чую, что понимает — не из праздного любопытства интересуюсь.
— Какого. Хера. В моем доме. Посторонние??? — выговариваю я, даже не повышая тон.
— Ой! Это... Лариса Ивановна сказала, что обо всем с вами...
— Разве я не предупреждал! Сообщать мне о каждом подозрительном действии Ларисы Ивановны, даже если она клятвенно заверяет, что со мной это оговорено! Забыла уже ту вечеринку? После которой я вас всех из ментовки вытаскивал!
— Ой, не забыла! Не забыла, благодетель вы наш! Не гневайтесь! Последний раз! Чесслово...
— Чтобы к десяти была здесь! — заканчиваю я разговор. — В своём уме надо быть, чтобы слепую девчонку на все выходные одну в чужом доме бросить...
Кладу трубку, сам ещё не понимая, зачем добавил последнее. Не отпустило ещё, наверное. Отбрасываю телефон на стол. Беру в руки кружку с кофе, намереваясь отпить. Но замираю, услышав возню в коридоре.
Проглатываю сердце, затарабанившее в горле. Я как вор. В собственном доме. Что ещё за реакция?
Боюсь, что она слышала что-то? Так это и хорошо. Чтобы не питала никаких надежд относительно нашего совместного проживания. Пусть ищет, кому звонить, чтобы забрали...
Сирота.
Чертов внутренний голос, похоже, все ещё противится адекватности. Ну, я же не мать Тереза, вашу мать!
Максимум, можно разок повторить... Как тогда на рояле. Шумно выдыхаю, чувствуя, как меня начинает накрывать запоздавший утряк.
Исподлобья гляжу, как в кухне появляются тонкие пальчики, ползущие по стенке. Одно из сказанного ночью все же правда.
Повторить я бы все ещё хотел…
Эта ее наивная простота мне зашла.
С грохотом опускаю чашку обратно на блюдце, так и не сделав ни одного глотка. Девочка вздрагивает и будто пытается осмотреться.
Морщусь от неприятного чувства в душе. Даже не могу определить его корни. Стыд? За то, что я — бесчувственное животное, калеку гнать собрался? Или... за то, что бесчувственное животное эту калеку хочет до треска в ушах...
— Доброе утро, — бормочет тихонько так.
А я за голову хватаюсь. Что-то нехорошее в душе поднимается. Не могу смотреть на неё. Беспомощную такую.
— Доброе, — шиплю, сжимая челюсти.
— Глеб, вы...
— Витальевич! — поправляю я зачем-то. Будто отчество могло как-то помочь нам сохранить дистанцию.
— О, — вздыхает девочка, замирает на входе в кухню, сжимается в нервный комок, — конечно. Простите, Глеб Витальевич. Я хотела спросить, вы уже завтракали? Я могла бы яичницу приготовить. Пока только это правда приловчилась.
— Нет уж, спасибо, — выдавливаю.
У меня и так скоро белок из ушей полезет.
Отворачиваюсь, когда незваная гостья подходит к холодильнику. Пытаюсь сосредоточиться на кофе. Однако нечто вроде любопытства все же берёт верх. Бросаю взгляд на Аню. И каменею, невольно втягивая пресс. Она наклоняется в поисках сковородки. А я глаз не могу оторвать от этих чертовых шортиков, что вчера испытывали мою терпимость.
Смотрю, как ее длинные темные волосы рассыпаются вуалью, закрывая от меня сосредоточенное лицо. Аня выпрямляется, сматывает непослушную копну в жгут и заворачивает на затылке. А я все ещё не могу выдохнуть.
Наконец начинаю себя чувствовать. Пальцы невольно сжали столешницу. Резко отпускаю, будто меня с поличным поймали. На ноги вскакиваю, и выхожу из кухни. Замираю в коридоре, пытаясь привести мысли в порядок. Прикрыв глаза, с усилием тру лоб.
Дьявол! Так дело не пойдёт. Надо решать, что с ней делать. Скоро придёт домработница, вот с ней и поговорю. Может она возьмёт ее к себе. Судя по всему, Лара ей приплатила, чтобы та приглядывала за девчонкой. Значит, я ещё добавлю, лишь бы она избавила меня от этой проблемы.
Резко распахиваю глаза, когда с кухни раздаётся грохот.
— Ай... — даже не стон, скорее болезненный выдох.
Заглядываю за угол и напрягаюсь всем телом. Чёртов кофе! Сдерживая отборные маты, врываюсь в кухню. Даже не знаю, за что схватиться. Девчонка стоит с поднятыми руками. На светлых шортах контрастное пятно от кофейной гущи, что раскалёнными струйками скатывается по обнаженным бёдрам, оставляя за собой воспалённые дорожки на нежной коже.
— Что ты натворила? — рычу, хватая полотенце.
— Я... н-ничего. Только х-хотела сковородку поставить, — хнычет Аня.
Опускаюсь на колени перед девушкой. Осторожно собираю с ее кожи остатки кофе грубой тканью. Вижу, как у неё ноги подкашиваются от боли. Но звука не издает. Поднимаю голову. Губу закусила. Зажмурилась. Она сильнее, чем кажется.
Бросаю виноватый взгляд на плиту. Чертов кофе! Будь он трижды проклят. Надо бы убирать за собой турку с остатками кипятка с плиты, пока в доме незрячая…
Стоп. Вообще-то я рассчитываю, что уже сегодня вопрос с ее пребыванием в моем жилище решится в мою пользу.
— П-подождите, — мямлит Аня. — Надо газ выключить.
Поднимаюсь на ноги. Щелкаю конфорку и подхватываю девушку на руки.
— Не нужно.
— Я сам решаю, что нужно, а что нет, — отрезаю холодно, выходя из кухни.
Толкаю ногой дверь в свою комнату. У меня прямо драное дежавю. Только теперь я обхожу кровать стороной и направляюсь прямиком в ванну. Вхожу вместе со своей невесомой ношей под душ. Ставлю Аню на ноги и осторожно тяну шорты вниз.
— В этот раз даже сопротивляться не станешь? — иронично замечаю я.
— А толку? Если вы задумали дурное, то мне вас явно не остановить, — бормочет, но тут же будто спохватившись, добавляет: — Но если бы вы хотели мне навредить, то сделали бы это ещё вчера.
— Ошибаешься. Сегодня я куда хуже, чем вчера.
Шорты падают к нашим ногам. Аня обреченно роняет голову, покорно дожидаясь моих дальнейших действий. Включаю воду, чтобы нарушить воцарившуюся неловкую тишину.
— Я вас чем-то расстроила? — бормочет тихо.
Игнорируя вопрос, наклоняюсь, чтобы оценить ожоги. Над резинкой трусов отчетливо виднеется обожженная полоса. Прямо там, где ещё ночью были мои губы. Словно клеймо.
Это бесит. Будто это я виноват, что ей больно.
— Вы не ответите?
— Не расстроила, — отсекаю.
— Но я же чувствую, вы напряжены, будто я сделала что-то не то. У вас голос совсем другой…
Удивленно смотрю на свои пальцы, что завороженно застыли перед мягким хлопком. Одергиваю руку.
— Снимай трусы. Обмойся. Я пока схожу за чистым бельём, — приказываю и выхожу из ванной.
Пока ещё могу.
Чувствую, как кровь будоражит сам факт, что она у меня в душе полностью обнаженная. Да что ж за хрень? Может просто взять ее, чтобы это чертово предвкушение перестало жилы тянуть. Изврат какой-то.
Вхожу в соседнюю со своей комнату.
Для незрячей она весьма аккуратна. Каждая вещь в этой комнате лежит на своём месте. Словно под линеечку.
Подхожу к будуару, рядом с которым на полу стоит потрепанная дорожная сумка. На столике в стройный рядок лежат резинки для волос, расческа, станок для бритья, коробок ватных палочек, маникюрный набор и много других полезных мелочей, некоторые из которых вызвали у меня неуместный приступ тревоги.
Невольно прикрываю глаза. Неторопливо веду ладонью над разложенными тут предметами, едва касаясь их кончиками пальцев. Пытаюсь воссоздать в своём сознании, что значит «видеть» наощупь. Шумно выдыхаю, открывая глаза.
А если учесть, что сирота. И память потеряла. И ни одного родного человека рядом…
Терпеть не могу тему одиночества. Аж захотелось налить себе стаканчик.
Такую беспомощную на улицу?
Опускаюсь на банкетку у будуара. Запускаю пятерню в волосы. Не думай об этом! Не думай! Тебе не должно быть дела. На улице столько людей беспомощных живет. Женщины, дети, старики. Что, всех в дом потянешь, мать Тереза?
Чувствуя явное раздражение из-за своих двойственных желаний, ныряю рукой в дорожную сумку. Вынимаю жменю шмоток и бросаю на кровать. Ширпотреб какой-то. Она в этом ходит? Лара хороша. Могла бы и купить немощной подруге что-то поприличней.
Ещё один заход в сумку, и моему взгляду является нечто знакомое. Золотистое платье-мини. Униформа клуба «Gold».Шитое на заказ для миниатюрной барменши. То самое, которое я тогда с нее срывал…
Мой организм тут же откликается на хранящую воспоминания вещицу. Однако... Непонимающе кривлю губы, распрямляя платье. Рвано. В душу закрадывается неприятное чувство. Это ведь не я сделал? Вроде я тогда не настолько перебрал…
Зачем-то заглядываю внутрь платья, и руки непроизвольно вздрагивают. Внутри ткань немного светлее, чем снаружи. Поэтому там отчетливо проявляются кровавые пятна. Буквально все платье в крови! Что за...
Забыв, зачем вообще пришёл в эту комнату, возвращаюсь в свою. С грохотом открываю дверь в ванную. Зачем-то сжимаю перед собой окровавленное платье и с ходу задаю вопрос:
— Какого числа ты попала в аварию?
— Что? З-зачем...
— Ответь!
— П-пятого. Декабря. Мне сказали, что меня рано утром привезли в больницу.
Мне нечего сказать…
Я беседовал с бухгалтером, и обнаружил не хилую дыру в бюджете, в очередной раз организованной моей сестрой, после того, как я начал контролировать ее карманные расходы. Но не деньги так расстроили, заставив охмелеть человека, который обычно не ощущает градуса. После недолгих изысканий и пары звонков старым знакомым, я узнал, на что моя сестрица спускает деньги. Дурь.
Мой отчим — отец Ларисы, сторчался. И мы оба знали, что ее ждёт, если она не прекратит. Но как помочь ей, я не знал. Вот и перебрал, пока раздумывал.
Пятого декабря.
А потом сдуру тронул ту, которой планировал втихаря восхищаться. Издалека. Не прикасаясь. Но я ведь животное.
Не зря у меня было ощущения, что я причастен к ее боли.
Рано утром... Значит, это она от меня так сбежать хотела, что...
Дьявол!
Нечто, напоминающее чувство вины скрутило органы в тугой узел. Зачем оставалась так безропотно, если боялась меня? Я же не маньяк какой! Почему не отказала?!
Поднимаю взгляд на Аню. Влажные пальчики судорожно сжимают какую-то мокрую тряпку, явно желая спрятать обнаженное тело от недобрых глаз. Моих недобрых...
Хватаю с крючка большое полотенце. Подхожу ближе и сгребаю девчонку в охапку. Несу в ее комнату.
— Знаете, я бы... хотела уйти. Лариса говорила, что я не стану обузой, но...
— И куда же ты пойдёшь? — перебиваю я, когда мы входим в ее комнату.
— В больнице говорили про интернат...
— Искать его как будешь? Наощупь?! — раздражаюсь.
Девочка вздрагивает в моих руках. И я сжимаю зубы, осознавая, что перебарщиваю.
— Со мной останешься. Ты сказала, врачи обещали, что все восстановиться должно. Вот тогда и уйдёшь.
Опускаю Аню на край кровати. Начинаю складывать вещи, что разбросал тут до этого. Но не кладу их обратно в сумку.
— Твои вещи в шкафу будут теперь лежать. Четвёртая полка снизу — кофты, — терпеливо объясняю, методично раскладывая одежду по полкам. — Третья — джинсы. Вместо второй полки — ящик. Там белье.
Вытаскиваю из потрёпанной сумки стопку хлопковых трусиков. Аккуратно складываю в ящик. Последние задерживаю в руке.
Упираюсь головой в торец шкафа. Ну, точно. Изврат. Чувствую, что возбуждаюсь, непроизвольно гоняя в голове воспоминания о той ночи.
Слышу возню за спиной. Как преступник сжимаю кулак, пряча улику. Поворачиваюсь. И прижимаюсь к шкафу, потому что Аня неторопливо ко мне приближается. Сжимает на груди полотенце. Свободной рукой перед собой ведёт.
Пальчики утыкаются мне в грудь. Невесомая ладошка всего секунду движется по моей майке. Аня вдруг вздрагивает, хочет отстраниться. Ловлю ее запястье.
— Вы не ушли ещё? — почти шепчет. — Я не хотела...
Подтягиваю ее к шкафу. Сам за ее спиной становлюсь. Беру ладонь в свою.
— Вот, — подвожу ее пальцы к одной из полок, — здесь кофты. Тут джинсы.
Прикрываю глаза, чувствуя, что она пахнет мной. Все ее тело — моим шампунем. Дергаю ящик:
— Тут белье.
Вкладываю в ее ладонь припрятанные трусики:
— Одевайся пока. Я разложу остальное. И пойдём завтракать.