ГЛАВА 31

Алиса

Не хочу с ним разговаривать. Не могу даже видеть его. Мне хочется кричать и скандалить. Мне хочется рыдать, мне хочется уйти из дома и побыть одной, но больше всего хочется кинуться в его объятья и все забыть. Просто стереть себе память и забыть, как он обнимал эту курицу. Может, я малолетняя дура, но я все видела своими глазами.

Запираюсь в своей комнате, быстро принимаю душ, сушу волосы, надеваю голубые джинсы, белый свитер, собираю волосы в хвост и выхожу. Мне хочется видеть Леру. Зайка болеет, и я переживаю. Заглядываю к ней в комнату, тишина, спит. Ладно. Настроения нет, но я спускаюсь вниз и иду на кухню.

Платон в гостиной, и, как бы я ни злилась, сердце сжимается в присутствии этого мужчины. Он разговаривает по телефону и наблюдает за мной. Сначала прохожу мимо, а потом останавливаюсь, возвращаясь. Присаживаюсь на подлокотник кресла, жду, когда он закончит разговор с Мироном по работе. Смотрю в окно, но чувствую на себе его взгляд.

Гад! Ну что ему стоит признать свою неправоту?

Но, видимо, так проще. Иметь меня, как удобную куклу… В горле снова образовывается ком. Горько. Не хочу так о нем думать, но… Закрываю глаза, дышу. Я не буду плакать. Не буду… Обнимаю себя руками, прячась от его пронзительного взгляда.

— Что можно кушать Лере? — спрашиваю, как только он заканчивает разговор.

— Можно овсянку, но она не будет ее есть, — спокойно отвечает Платон. Так спокойно, словно мы не ругались. Делая вид, что снисходителен к моим капризам. Видимо, я ничего не понимаю в отношениях.

Это все нормально?

Объясните мне, дуре, кто-нибудь?

Сашки нет, и Миланы…

— Может, куриный бульон с сухариками? Она вроде любит.

— Можно.

Разворачиваюсь, направляюсь на кухню, Платон за мной.

— Я кисель ей сварю, — поясняет он.

— Можно я сама? — как можно спокойнее спрашиваю. Не выдержу с ним на одной кухне. Либо расплачусь, либо раскричусь. — Я хотела бы остаться на кухне одна, — прошу, отворачиваясь к холодильнику. Платон долго молчит, снова прожигая меня взглядом, а потом разворачивается и выходит.

Я всё-таки плачу.

Проклятые слёзы скатываются из глаз. Какой ты, оказывается, жестокий, Платон Вертинский!

Утираю слезы. Собираюсь. Начиная готовить. Варю бульон из курицы, процеживаю. Лерка не любит варёные овощи. Сама делаю гренки и варю кисель из ягод, благо Миланка запасливая, и в ее морозилке много всего. Аккуратно составляю все на специальный столик-поднос и несу наверх. Хочется порадовать Валерию.

Толкаю бедром дверь, прохожу в спальню. Лерка уже не спит, сонно водит пальчиком по экрану планшета. Такая зайка. Хочется зацеловать.

— Привет! — улыбаюсь, пытаясь поднять ребенку настроение. — Я тебе кое-что принесла. Готовила сама, но без паники, — усмехаюсь, ставлю поднос на кровать. — Все получилось. Все, как ты любишь.

Лерка хмурится, осматривая еду.

— Не хочешь, кушать? — сажусь рядом с ней, поправляю подушки, чтобы ей было удобнее.

— Хочу, спасибо, — отстранённо отвечает она, берет сухарик, кидая его в бульон. Мешает, глядя в тарелку.

— Ну, что ты, зайка? Плохо себя чувствуешь? — поглаживаю по плечу. Мне так жаль ее. Лерка всегда задорная, непоседа, болтушка.

— Нормально я себя чувствую, — словно обиженная, говорит и кидает еще сухарик в суп, так и не кушая.

— А что тогда с настроением?

— Ничего, — отворачивается от меня. Отчаянно не понимаю, что происходит. Мы всегда дружили. Лерка мне родная, я ее с рождения нянчу, и мы никогда не ругались.

— Лер, — слегка толкаю ее плечом. — Ну ты что? Обиделась на меня?

— Нет, но… — берет стакан, отпивает немного киселя.

— Лера! — щекочу ее, но она даже не улыбается, просто отодвигается от меня подальше. Неприятно. — Мне уйти?

Она пожимает плечами, не смотря на меня.

— Лера, я чем-то тебя обидела? — мне вновь хочется рыдать. Ну не может ребёнок за один день так измениться.

— Вы правда поженитесь с папой? — вдруг спрашивает она. Ох. Если бы я знала. Еще вчера я могла уверенно ответить на этот вопрос, а сейчас…

— А при чем здесь это?

— Мама сказала, что вы поженитесь, ты родишь ляльку, и папа будет любить ее больше меня. А тебе я вообще не дочь, и ты про меня забудешь, — всхлипывает Лера, а я теряю дар речи. В моей голове только один вопрос: Марьяна нормальная? Хочется позвонить ей и сказать, какая же она тварь! Зачем говорить ребёнку такие вещи?

— Лерочка, — беру поднос, отставляю его на тумбу и насильно обнимаю зайку. Она дёргается, пытаясь вырваться, но я не отпускаю, заваливаясь с ней на кровать.

— Пусти! — Насильно ее целую, куда попаду. — Ну, Алиса! Алиса! — уже смеется.

— Послушай меня. Каждый человек имеет право высказаться? Правильно?

— Правильно.

— Так вот, послушай меня. Твоя мама не права. Если мы поженимся с твоим папой, это никак не повлияет на любовь к тебе. Ну как ты себе это представляешь? Ты веришь, что папа тебя разлюбит? Да хоть десять лялек. Ты все равно наша любимая зайка. Просто так от меня не отделаешься, — щекочу ее. Смеётся, уже обнимая меня.

— Получается, мама соврала? — так искренне по-детски удивляется она. Я бы сказала, кто ее мама и что она этим хотела добиться, но Лере не нужно об этом знать.

— Нет. Твоя мама просто высказала свое мнение, но оно неверно. Нельзя разлюбить ребенка. Это невозможно.

— Правда?

— Лера, ну ты чего? — наигранно возмущенно спрашиваю я. Она молчит, сильнее меня обнимая. Сжимаю ее в ответ.

Нужно поговорить с Платоном, пусть донесет до своей курицы, что нельзя так манипулировать ребенком.

— Я хочу кушать.

— Вот это другое дело, — поднимаюсь и снова ставлю столик на кровать.

Платон

Прошло семь дней. Неделя еще праздничных дней, а мы с Алисой словно чужие люди. Первые дни я ее воспитывал. Пусть учится нормальному диалогу. Что ей стоит подойти ко мне и нормально поговорить? Я готов к любым вопросам и честным ответам. Думал, остынет, перебесится, и мы спокойно все обсудим. За девушками, конечно, принято бегать, и я не против. Понятно, что все у нас стремительно и девочке не хватает ухаживаний, но она должна учиться слышать меня и доносить свою точку зрения. Девочка импульсивна, и это хорошо, но не всегда.

И вот прошла неделя, а мы играем в какую-то игру, не понимая правил, но не желая уступать до последнего. Алиса упрямо молчит. Нет, она общается, но только при необходимости, по бытовым вопросам. Все свободное время она проводит с Лерой, либо в своей комнате.

Бесит.

Мое воспитание выходит боком именно мне. И я уже схожу с ума от ее игнора.

Кто тут кого воспитывает?

Я дико скучаю по Алисе, находясь с ней в одном доме. Наши совместные каникулы превратились в пытку. Пора заканчивать. Моя хитрая малышка не поддается воспитанию. Я вижу, что она грустит, замечаю, как наблюдает за мной, даже пару раз случайно заставал ее заплаканную. Но характер — дело такое… Она проходит мимо меня с высоко поднятой головой. Ох, надо менять тактику и надавать ей по попе, а потом залюбить.

Хватит!

Рано утром мне доставляют большой букет тюльпанов. Сегодня ночью, пока мне совершенно не спалось без моей девочки, я переосмыслил все наши отношения и принял ее инфантильность. Я вдруг понял, что не хочу в ней ничего менять. Пусть подольше останется девочкой. Непосредственной, иногда вспыльчивой, милой, красивой, яркой, обидчивой максималисткой. Я вдруг понял, что никогда не дарил ей цветы. Алиса не Марьяна. Она настоящая, чистая девочка и еще не прожила все этапы романтики, а я сразу хочу окунуть ее во взрослую жизнь, минуя все эти шаги.

Тюльпаны в январе. Это тот еще квест. Но нет ничего невозможного. У меня в руках большой букет разноцветных, самых свежих цветов. Алиска любит тюльпаны… Еще она любит йогуртовый десерт со свежими ягодами. Чувствую себя школьником на первое сентября — с цветами и десертом в коробке.

Еще рано, девочки спят. Причем спят в одной кровати в обнимку. Складывается впечатление, что Алиса вообще прячется от меня, прикрываясь Леркой. Тихо прохожу в их спальню. Сопят. Зайки. И ведь это мои девочки. Самые дорогие. Все, что есть в моей жизни. Но вот одну из них я хочу видеть каждое утро в своей кровати. Нужно исправлять.

Оставляю цветы и десерт на письменном столе и выхожу, пусть поспят. Лерка уже вполне здорова, можно выбраться в город на каток или покататься на горках. Жалко ребенка, все праздники дома. Хотя они с Алисой не скучают. Дурачатся, готовят вместе, пару раз что-то сожгли. Миланка убьет их за кухню. Шепчутся, плетут какие-то фенечки из бисера, смотрят фильмы. Моей дочери не хватало именно этого. Всю жизнь ей не хватает женщины, которая разделит ее интересы. Марьяна, к сожалению, на это неспособна. Делаю себе кофе, ухожу в кабинет, полчаса ищу культурную программу нам на целый день, потом работаю в ожидании, когда девочки проснутся.

Дверь приоткрыта, слышу, как они ходят по гостиной и шепчутся.

Благодарностей не будет?

Усмехаюсь.

Ну что же, я не гордый.

Выхожу. Тюльпаны украшают одну из полок. Девочки на кухне, гремят посудой. Иду к ним, останавливаюсь в дверях, наблюдая, как они заваривают чай и раскладывают десерт по тарелкам. Лерка облизывает пальцы от крема. Замучила ее диета. Алиска крутится возле шкафчиков, доставая ложечки. Такая хорошенькая с утра. Еще сонная, мягкая, настоящая и опять босая. Ногти на ногах в перламутровом лаке. Закрываю глаза, потому что в голове плывут фантазии, как я целую эти пальчики, закидывая ножки себе на плечи. Хочу. И это не просто физическая потребность, это нечто гораздо глубже.

— Папа, это ты подарил мне цветы и пироженки? — восхищенно спрашивает Лера, с удовольствием съедая ложечку сладкого. — Это потому, что я выздоровела?

Теряюсь на минуту. Конечно, это все девочкам, но отсылка была больше к Алисе. Это ее любимые цветы и ее любимый десерт. Лерка любит ромашки и шоколад. И Алиса это понимает.

— Это вам на двоих, — отвечаю я, пытаясь поймать взгляд Алисы. Прячется от меня, прикрываясь суетой.

— Алиса сказала, что это мне.

Эх, Алиса, Алиса… То есть не принимаешь от меня таких жестов? На белом коне к тебе, что ли, подъезжать?

— Ты будешь чай? — отстранённо интересуется Алиса.

— Нет, я уже выпил кофе.

— А пироженки? — спрашивает Лера. — Попробуешь?

— Нет, — качаю головой. — Это вам, наслаждайтесь.

Покидаю кухню. Сажусь в гостиной, совершаю пар звонков по работе. Лерка пробегает мимо меня.

— Стой! — Разворачивается. — Хочешь сегодня погулять в городе?

— Да! А уже можно?

— Можно. Но нужно почитать немного из того, что задавали на каникулы.

Дочь хмурится.

— А можно завтра? — строит мне глазки. Но со мной это не прокатывает.

— Нет, ты и так ничего не делала. Почитай, и поедем гулять.

— Ладно, — отвечает дочь, словно делает мне одолжение. Усмехаюсь, отправляя ее в комнату.

Через несколько минут, убравшись на кухне, выходит Алиса и тоже пытается смыться наверх. Ну, нет. Я специально отправил дочь читать, чтобы поговорить с этой Снежной королевой, которая отморозилась.

— Стоять!

Замирает на секунды, а потом ускоряет шаг. Ну, нет, моя хорошая. Эта игра мне порядком надоела. Ловлю девочку на лестнице. Дергается, пытаясь вырваться.

— Даже не трать силы, все равно не отпущу! — угрожающе произношу я. Затихает. Перехватываю ее руку, сжимаю и веду Алису за собой в кабинет. Закрываю дверь на ключ, чтобы не бегала. Алиска цокает и присаживаться на подоконник. — Ты разлюбила тюльпаны? — подхожу к ней близко, опираюсь руками на подоконник, заключая девочку в плен. Отворачивается. Глубоко вдыхаю ее запах, смотря на трепещущую венку на шее. Хочу поцеловать. Но мы разговариваем.

— Нет. Тюльпаны очень красивые. Спасибо, — продолжает смотреть в окно и сжиматься, словно ей неприятна моя близость.

— Пожалуйста. Я вдруг понял, что совсем не дарил тебе цветов. Исправлюсь, — наклоняюсь и всё-таки веду носом по ее шее. Как же сладко от нее пхнет. Теплом, чистотой, полевыми цветами, росой, любовью. Самой жизнью.

— Не стоит…

— Алиса, — со стоном произношу ее имя. Не сдерживаюсь и всё-таки целую нежную кожу на шее. — Хватит этого молчания. Я был неправ. Признаю.

Я считаю, что мы оба неправы. Но уступаю девочке.

— Она кинулась мне на шею в слезах. Я не смог оттолкнуть. Но на этом все. Между нами ничего нет и не будет больше никогда. Я понимаю, как это выглядело твоими глазами, и больше такого не допущу. Растай, моя льдинка, — веду губами ниже, отодвигаю лямочки ее маечки и игриво кусаю за плечо. По ее коже разбегаются мурашки, но внешне Алиса все равно холодна. Упрямая. — А ты обещай не закрываться от меня, не сбегать, а все решать в диалоге. Я мужчина, и мне сложно догадаться, что творится в твоей голове. Было бы гораздо проще, если бы ты мне разъясняла. Марьяна всегда будет присутствовать в моей жизни. Она мать Леры. Мы связаны, хотим этого или нет. Научись это принимать.

Мои руки уже блуждают по ее телу, то сжимают, то ласкают. Невозможно сдержаться, когда она так близко. Дрожит, но поджимает губы, продолжая смотреть в окно.

— Алиса, — зову ее. — Поговори со мной, — хватаю ее подбородок и насильно поворачиваю к себе. — Ну что мне сделать? Что ты от меня хочешь? — Опускает веки, пряча от меня свои красивые карие глаза. — Это несерьезно. Тебе не нравится, когда я называю тебе ребенком, так не давай мне повод так говорить! — начинаю злиться.

— Дело не в этом! — распахивает глаза, смотря в мои. Перехватывает мои руки, отрывая от себя. — Дело не в Марьяне. Я понимаю, что она никуда не денется. О ней вообще отдельный разговор.

— А в чем тогда дело?

Отстраняюсь немного, потому что она меня не подпускает, упирается в грудь, пытаясь оттолкнуть.

— В серьезности, — заявляет девочка. Выгибаю брови, призывая продолжать. — Ты знаешь, что я тебя люблю. Я никогда этого не скрывала. Ты знаешь, я на все согласна. А вот про тебя я этого сказать не могу. У меня складывается впечатление, что ты сдался мне под гнетом развода с женой. Я — так… временное утешение.

— Ты сама хоть понимаешь, что несешь? Временное утешение? Ты серьезно? — я не знаю, что мне делать: смеяться или злиться. Может, встряхнуть ее, чтобы пришла в себя.

— Вот, ты не воспринимаешь меня серьёзно. Захотел — подпустил близко; захотел — отстранил. Я так не могу, — она спрыгивает с подоконника и идёт к двери. Дергает ручку. Заперто. Я перевариваю. Да куда уж серьезнее? Это же Алиса. Я бы вообще не стал ее трогать, если бы не был уверен в себе. — Открой! Выпусти меня! — требует опять, желая сбежать.

— Уверена, что хочешь уйти?! — выходит нервно, я бы даже сказал, агрессивно. Кивает. Качаю головой, пытаясь не сорваться. Нервно открываю дверь, выпуская девочку.

Убегает.

Значит, серьезности ей не хватает?

Будет тебе серьезно!

Очень серьезно!