Глава 17

Теперь Никита знал точно, что оказался прав, что так и вышло, как он не хотел больше всего, как предполагал. Отчего долго не получалось заснуть и не спалось толком, потому что мысли прорывались даже сквозь сон, мешали, тревожили, не давали спокойно лежать. И он, уяснив, что всё равно бесполезно, поднялся, вывалился из комнаты, невыспавшийся, до предела раздражённый, и почти сразу наткнулся на неё.

Именно на неё, не на другую, хотя до последнего момента надеялся, что зря накручивал себя и ошибался. И не получилось скрыть, что почувствовал, не получилось изобразить, как заявил потом – его не касается. Едва не психанул, едва удержал рвущиеся наружу слова. А она остановилась и попыталась что-то сказать.

Да плевать он хотел, что она там собиралась бормотать. Уже без разницы. Что бы она там не наговорила, ему уже без разницы. Пусть лучше катится ко всем чертям. Пока он её не послал.

Никита рванул мимо, в ванную, услышал, как хлопнула входная дверь, но ещё какое-то время стоял, стиснув зубы, сжав кулаки, пока не отпустило. Нет, не отпустило. Просто приказал себе «Всё. Хватит. Забыто», на секунду прикрыл глаза. И тогда даже усмехнуться получились. Хотя опять нет – это губа как всегда дёрнулась.

Но всё-таки удалось взять себя в руки, успокоиться, пусть и насильно. Ещё и вода холодная помогла. Он умылся, сбрил отросшую щетину, стараясь смотреть в зеркало только на щёки и подбородок, и наконец-то выбрался из ванной, пусть и застыв на мгновение, прежде чем распахнуть дверь.

Ну, мало ли что там хлопнуло. Вдруг она только вид сделала, что убралась, а на самом деле никуда не ушла, решила дождаться. Но – зачем? Смысл-то какой? И ей так поступать, и ему предполагать подобное. Решил же – всё. Даже без вариантов. Поэтому – тупо, и опять взбесило только сильнее. С прежней злой решимостью он двинулся на кухню, а минут через десять туда прикатился Алик, с помятой кислой рожей, поинтересовался зевая:

– А Лизбет, чего, уже ушла?

Пришлось задействовать все возможные силы, чтобы на этот раз действительно выглядеть равнодушным.

– Ушла, – подтвердил Никита безучастно, усмехнулся и вроде бы даже с одобрением и пониманием спросил: – Уговорил всё-таки?

Алик плюхнулся на табурет, отмахнулся.

– А! Не было ничего. Совсем ничего. – Потом болезненно поморщился, потёр лоб, пожаловался: – И вообще, меня Полинка послала. Ну чё за фигня? Сказала, что семья для неё важнее, как бы она ко мне ни относилась. Тем более я-то ей ничего дать не могу, кроме секса. Я ж без мамы никто, обычный студент. А у неё уже сил нет мужа обманывать. Тем более уходить от него она всё равно не собирается. Ну, и ещё там чего-то. – Он выругался, не удержавшись. – Ну я и расчувствовался, и выпил слегка. Или не слегка. Ещё и в дыре какой-то, ни одной цепляющей тёлки вокруг, сплошные куклы под копирку. И дуры. Трахнуть-то не проблема. А поговорить? И тебя хрен знает где мотает. Вот где ты был?

– Работал, – коротко откликнулся Никита.

Он слушал стенания Алика краем уха, а мысленно снова и снова повторял «Не было ничего».

Не было? Действительно? Или врал?

Скорее всего, врал. Разве Алик упустит шанс? Тем более если Полина и правда его послала. Для Пожарского это как лечить утреннее похмелье пивом – отказ одной перебивать согласием другой. И нестерпимо хотелось переспросить «Точно ничего не было?» Но Никита не стал – в любом бы случае не стал. Да и Алик сам заговорил, уставившись в глаза с обиженным упрёком:

– Ты же знаешь, ну не могу я один. Хорошо хоть Лизбет отозвалась. Не то что ты. Пришла, выслушала, пожалела. Даже вроде говорила чего-то там успокаивающее. А я вроде даже взрыднул. – Он опять поморщился, но уже сосредоточенно, вспоминая, потёр нос. – Или приснилось? Чёт меня вчера совсем развезло. И не помню, когда вырубился. А Лизбет просто беспокоилась. Побоялась уйти и меня одного оставить, – произнёс с напором, видимо, ещё сильнее желая усовестить. – А потом тоже заснула.

– Хотя… – Алик шмыгнул носом, скривил губы, – обидно, конечно. Все ведь и правда поверили, что мы с ней живём, а у нас и не было ничего. Со-всем. Ваще, а! Но у меня ведь Полина, блин, Михайловна, – напомнил он сам себе, добавил запоздало: – была. – И опять недовольно нахмурился, надул губы. – Всё-таки, по-моему, она не сама решила. Кто-то на неё надавил. Папашка, наверное. Донесли ему, или сам как-то понял. Или всё-таки муж узнал?

Пожарский вытянул руки поверх стола, уронил между ними голову, страдальчески простонал, потом заключил трагично:

– Со всех сторон облом. Полина послала, Лизбет меня не хочет. Ей-то чего не так? – потом чуть повернулся, упёрся подбородком в столешницу, глянул исподлобья снизу-вверх, тягуче завёл: – Ни-и-ки-и! Пойдём, как обычно, снимем кого-нибудь. С тобой хоть не так тоскливо, и дуры сойдут. А?

Никита беззвучно хмыкнул, сообщил невозмутимо:

– Без меня.

– Да ладно? – Алик даже выпрямился, уставился с неверием. – А с тобой-то тоже чего? Или я пропустил какой-то флэшмоб по воздержанию?

– Сегодня день рабочий, – напомнил ему Никита. – И учебный.

Пожарский громко выдохнул, закатил глаза.

– Ну и чё? Прогулять нельзя?

– Нельзя. И кого ты с утра снимать собираешься?

Алик разочарованно скривился, протянул просительно:

– Ну а вечером? – но услышал в ответ:

– Всё равно, без меня.

И опять выругался, произнёс, глядя в глаза:

– Тварина ты, Ники. – Снова выдал с любовью и нежностью пару непечатных фраз. – И врёшь ты всё про работу. Хотя, конечно, смотря что под нею понимать. Если деньги дают, то почему бы и нет? Поэтому просто так тебе теперь не интересно. Да?

Ну, понеслось. А главное, ответить нечем. Потому что… Да потому что. Никита и не стал, поднялся, направился вон из кухни. Но Алик и тогда не успокоился, проорал вслед:

– Как всегда, да? Встал и ушёл! Ты же такой гордый. Ага, не смеши. Уж я-то знаю, где твоя гордость. Ха. – И, подумав несколько секунд, прибавил мстительно: – И катись сегодня сам в свой универ. Я всё равно туда не собираюсь. Задолбали вы меня все.

Но Никита и сам бы с ним не поехал. Он и вышел специально гораздо раньше, чтобы не столкнуться, хотя не смог бы точно сказать, чего хотел больше: увидеть или нет?

Она бы опять попыталась объяснить? Но он по-прежнему не собирался слушать. Терпеть не мог оправдания, особенно такие, когда уже знаешь, что человек ни в чём не виноват, но всё равно не останавливаешь, разрешаешь ему всё сказать, получая удовольствие от того, как он старается: убеждает, упрашивает, вымаливает прощение и внимание. Но почему-то до сих пор не отпускало.

Слишком сильно задело – именно это и раздражало больше всего: осознание, как полночи сходил с ума, как невыносимо рвало в груди, когда столкнулись утром. Только поэтому и не удержался, когда вместе с однокурсниками выходил после пары из лекционной и случайно выцепил взглядом её.

Лиза пока ещё не заметила его, но, возможно, почувствовала (глупо, ага) и уже поворачивалась, и секунду спустя непременно увидела бы. Тогда он мгновенно отвёл глаза, глянул перед собой, даже не особо задумываясь, устремился следом за оказавшейся на несколько шагов впереди одногруппницей:

– Юль! Юля, стой! – нагнал, приобнял за талию.

Та и правда остановилась, удивлённо уставилась на него, поинтересовалась тихонечко:

– Крайнов, это как понимать?

Хорошо, хоть не стала вырываться и возмущённо вопить на всю рекреацию. Но она всегда была адекватной.

– Юльк, слушай, – придвинулся Никита ещё ближе, на ходу соображая, что бы сказать, но в голову не приходило абсолютно ничего. Слишком нестерпимо хотелось повернуться и узнать, смотрит ли на них Лиза, и какое выражение на её лице, и это занимало все мысли. – Юль…

– Ну?

– Ты ведь лекцию записала?

Юля удивлённо вскинула брови.

– А ты – нет? – уточнила по-прежнему негромко, со стороны точно не расслышать, особенно в наполненном топотом и гулов голосов коридоре. – Что ты тогда делал два часа? Спал? И может, всё-таки руки уберёшь? Вообще-то у меня парень есть.

– Я в курсе, – кивнул он, улыбнулся, а одногруппница критично хмыкнула.

– Я точно не знаю, в чем тут дело, но… – она пожала плечами, – Крайнов, это очень странно.

Ага. А ещё он – мстительная скотина и совсем не переносит душевную боль. И ему кажется, что он чувствует спиной чужой пристальный взгляд. То есть – как раз очень даже не чужой. И он просто свихнётся от неопределённости, если не убедится.