Глава 27

Насчёт зависти Лиза не преувеличивала, ничуть. Она же по-прежнему в глазах остальных оставалась подружкой Пожарского, и большинство явно считало её недостойной подобного исключительного «счастья». Она только недавно научилась не замечать частенько останавливающиеся на ней взгляды – оценивающие, неприязненные, снисходительно-критичные. И завистливые тоже, да. Особенно когда рядом с ней находился Алик. Да и он сам…

Вот тут вообще непонятно, необъяснимо – то, как Пожарский поступал иногда. Он действительно хотел добавить в их отношения огня? Потому что чувствовал себя причастным? Ведь если бы не предложение Алика изобразить его девушку, Лиза с Никитой, возможно, так и остались бы друг другу посторонними. Или всё-таки он пытался помешать?

Наверное, Лиза задремала. Или вообще заснула. Уж слишком было хорошо. Горячая вода, щекочущие мягкие касания пышной мыльной пены, её же тихий вкрадчивый шёпот – шелест лопающихся крошечных пузырьков. И Никита.

Лиза сидела между его колен, прижималась к нему спиной, а он лениво перебирал её волосы, водил пальцами по шее, по краешку уха, иногда едва ощутимо притрагивался к нему губами.

Всё что могли, они уже переделали раньше и теперь просто расслабленно отдыхали, поймав очередной момент одиночества. Точнее, создав его, закрывшись в ванной от всего остального мира. Тот и правда отодвинулся на какое-то время, оставил их в покое, но потом неожиданно и громко напомнил о себе – стуком в дверь и заинтересованным вопросом:

– Ники, ты там?

Лиза мгновенно очнулась, может, даже вздрогнула.

– Тихо, – прошептал Никита прямо ей в ухо и опять коснулся его губами, уже чувствительней, произнёс тягуче: – Ли-изка-а. Мо-оя.

Но последнее слово она скорее угадала, чем услышала, потому что Алик опять нетерпеливо забарабанил в дверь и требовательно завопил.

– Долго ещё? Мне тоже надо. Давай выгребайся. – Потом перешёл на недовольный бубнёж: – Даже дома хрен в ванную попадёшь. – Но закончил опять громко: – Ники, ты сдох что ли?

– Нет!

– О! – удовлетворённо отметил Алик. – Живой. Тогда побыстрее.

Так и пришлось вылезать, хотя безумно не хотелось. К тому же одеться Лиза могла только наполовину – нижнюю половину. С джинсами-то всё в порядке, только немного забрызганы, а вот рубашка и бюстгальтер насквозь мокрые. Потому что Никита затащил её в ванну прямо в них. И в этом действительно было что-то особенное – как пропитанная водой ткань тесно липла к телу, будто сама прикасалась, и меняла ощущение от других прикосновений.

– Так неравнодушен к девушкам в мокрых футболках?

– К одной девушке.

И всё бы ничего, если бы в квартире по-прежнему никого не было, а Алик мог и сейчас торчать недалеко от двери, чтобы нетерпеливо стучаться и орать, напоминая о себе каждые пять минут.

– Да завернись в полотенце, – предложил Никита, но как-то слишком быстро передумал. – Или подожди, я тебе что-нибудь своё принесу.

– Да ладно, – отмахнулась Лиза. – Полотенце тоже пойдёт.

Никита сам завернул её в него, поплотнее. Хотел накинуть на плечи ещё одно, но Лиза отказалась. До комнаты всего несколько шагов, и не холодно.

Алик хоть и не торчал под дверью, но сразу нарисовался поблизости, услышав, что дверь открылась, воскликнул многозначительно-удивлённо:

– Лизбет! И ты здесь!

Как будто можно было не заметить и её курточку на вешалке, и кроссовки при входе, и короткую трикотажную жилетку, тоже оставшуюся где-то там в прихожей.

Улыбнулся, но не слишком широко, скользнул глазами по лицу, шее, плечам. А ей поёжится захотелось. Не от того, как он смотрел, а, скорее, от собственного ощущения. Лизе вдруг показалось, что Алик, если бы смог, взглядом стянул бы с неё полотенце.

Или опять это игры раздутого самомнения – якобы привидевшаяся в его взгляде похотливая жадность? Но ведь Лизе совсем ни к чему, чтобы кто-то ещё в неё влюблялся, хотел.

Хотя, конечно, одно с другим не идёт в связке. К плотскому желанию остальные чувства не прилагаются по умолчанию. Можно просто хотеть, но не любить. Тут достаточно химии, и даже с кем – не особо важно. Лишь бы возбуждало. Особенно по молодости, когда гормоны безудержно играют. Вот и Алик мог не испытывать ничего другого. Но и Лизу действительно не интересовала чужая симпатия, любая, даже то самое самолюбие не тешила.

Не нужен ей больше никто. Потому что у неё уже и так всё есть.

А худи, которое Никита ей одолжил, чтобы она могла дойти до собственной квартиры, ничего, если она подольше не вернёт? С учётом, что в залог у него осталась её рубашка. Потому что, когда Никиты нет рядом, можно напялить худи на себя, натянуть капюшон на голову, уткнуться носом в его край, почувствовать любимый запах.

Лиза даже спать в нём завалилась – не получилось расстаться.

Она прямо как собака в отсутствие хозяина – лежит, обняв какую-то его вещь. Ну так же и правда легче переживать разлуку. А когда он рядом… когда он рядом…

Конец осени, и на улице совсем не жарко, но Лиза не чувствовала промозглого холода. Потому что сидела у Никиты на коленях, потому что он обнимал её, а она… Она смотрела на него заворожённо и ласково водила пальцами по его лицу, словно тщательно прорисовывала каждую чёрточку – брови, нос, скулы – и почти задыхалась от накрывающих её чувств, от нежности. А он блаженно жмурился и наверняка тоже не замечал ни холода, ни осени, ни темноты вокруг. Но вдруг свёл брови, отчего складочка – не ровно между ними, а чуть правее – обозначилась чётче, спросил встревоженно и недоумённо:

– Ты плачешь?

– Угу, – подтвердила Лиза, украдкой шмыгнула носом.

– Почему? Случилось чего?

Случилось. И случалось. Каждое мгновение.

– Ты разве не слышал про такое – слёзы счастья?

У Никиты иронично дёрнулся уголок рта. Он опять нахмурился, но на этот раз задумчиво и явно показательно.

– Ну-у-у… вроде бы слышал что-то.

И теперь уже оба уголка рта поползли вверх.

– А у тебя улыбка идиотская, – сообщила Лиза, отмечая их указательными пальцами.

Он хмыкнул невозмутимо.

– Ну а чего? Одна рыдает, другой глупо лыбится. А как ещё по-твоему должны выглядеть влюблённые?

– То есть ты – влюблённый? – крайне заинтересованно уточнила Лиза.

– А не похоже? – откликнулся Никита. – Или мне тоже надо всплакнуть?

Она посмотрела на него сосредоточенно и немного недоверчиво.

– Ты сможешь?

Он задумался, на этот раз по-настоящему.

– Не знаю. Может, и не смогу. Не помню, когда вообще плакал. Вроде никогда.

– Ну и не надо, – заключила она. – Мне нравится, когда ты улыбаешься.

– По-идиотски?

– Ага. Хотя, когда такой суровый-суровый, тоже нравится.

– И совсем не страшно?

– Не-а.

И опять уголки губ сами по себе поползли вверх. С ней он абсолютно невменяемый. Определённо.

– Даже не представлял, что когда-нибудь буду о таком говорить. Причём на полном серьёзе.

Лиза сморщила нос и сочувственно кивнула.

– Глупеешь?

– Не-а, – передразнил её Никита, перестал улыбаться, произнёс легко и свободно: – Просто схожу с ума. Люблю тебя.

Она почему-то опустила глаза, переглотнула, а потом и вовсе отвернулась, и опять украдкой шмыгнула носом, но он услышал, подцепил её подбородок, повернул лицом к себе.

Подсохшие мокрые дорожки на щеках снова блестели влагой, и глаза блестели. В одном моментально набухла большая прозрачная капля – огромная – покатилась вниз. Никита успел поймать её на полпути – губами – горячую и солёную, чуть отстранился, спросил:

– Ну чего ты опять-то плачешь?

– Не знаю, – виновато пробормотала Лиза. – Правда, не знаю. Они сами текут. – Пожала плечами. – Наверное, иначе я просто не выдержу. Тоже сойду с ума. Только по-настоящему. Мне настолько хорошо – сейчас, с тобой. И я так тебя люблю. Или может, не люблю. Это больше. Но я не знаю, как оно называется. Мне не сказать, не объяснить. Не получается словами. А плакать получается.

– Ду-урочка.

Ну фигню же какую-то несёт, а он просто плавится от этих слов – те словно душу выворачивают – млеет от лёгких ласковых прикосновений, и опять улыбается, как идиот, и ему тоже хорошо, просто невозможно хорошо.

Когда с ним такое происходило? Да никогда. Или нет, где-то в далёком детстве, ещё в школе, точнее, в летнем оздоровительном лагере. Сколько ему тогда было? Кажется, двенадцать. А ей – вроде бы больше на год. Но они всё равно оказались в одном отряде, и он влюбился. Не с первого взгляда, но почти.

Заметил её ещё в автобусе, когда продвигался вдоль по узкому проходу между кресел в поисках свободного места, но, само собой, чтобы не рядом с девчонкой, а с пацаном. А она просто на глаза попалась, одна из многих, но остальных он даже не пытался разглядеть, а за неё зацепился взглядом, пусть и ненадолго. И кресло рядом с ней было уже занято, подружкой, давней или вновь приобретённой. Но он и не собирался с ней усаживаться, не задерживаясь, прошёл мимо, а по-настоящему втрескался уже потом.

Действительно втрескался, действительно по-настоящему, настолько, что совсем не страшно и не стрёмно было подойти к ней на дискотеке, пригласить на медляк – на глазах у остальных. Вообще-то ещё и на спор, но на другую он бы и спорить не стал, а тут получилось, что вдвойне оказался в выигрыше. И пацанов умыл, и всю глубину собственных легко уязвимых чувств не выдал. И то, что потом закрутилось – кто ж виноват, если так сложилось? Очень-очень серьёзно. До тайных ночных прогулок, первых признаний и поцелуев.

И только в конце смены перед отъездом выяснилось, что живёт она в другом городе и даже в другой области, и надежд на новую встречу – ровно ноль. Они, конечно, после лагеря переписывались в сети какое-то время, может даже, до конца лета. Но двенадцать лет точно не самое подходящее время для отношений на расстоянии, когда прямо перед тобой и вокруг столько всего, а влюблённость, пусть и яркая, но всего лишь влюблённость. Хотя, пока были в лагере, его неслабо накрывало.

И как же её звали?

Вот же чёрт. Забыл. Напрочь из головы вылетело.

Ощущения хорошо помнит, а имя – нет. Совсем. Или… подождите-ка. Вроде бы тоже – Лизой. Точно. Или не точно? Или ему просто сейчас кажется, что всё самое крышесносное, захватывающее и яркое связано с этим именем? И не только. Ещё близкое и тёплое. Как родной дом, в котором можно избавиться от обязательной для ношения внешней маски, не ставить защиты, расслабиться, быть собой. И даже подпустить слишком близко, оказаться уязвимым – не страшно. Потому что здесь всегда чувствуешь себя сильнее, уверенней и спокойней.

Даже её родители такие, будто свои. Хотя они и правда очень похожи – по сути – его собственные только чуть постарше.

Сейчас он нечасто виделся с ними. Приезжал ненадолго и обычно в будни утром, когда самому надо на учёбу, а им – на работу. Чтобы нашлось время только на радость от встречи, и не осталось на долгие разговоры, на извиняющиеся взгляды и слова. Потому что родители упрямо считали, что невольно выперли его из квартиры, и, если задержаться у них чуть подольше, кто-нибудь не выдерживал и заговаривал об этом. Обычно мама. В мамах всегда больше жалости, сострадания и – почему-то – чувства вины. Вот и приходилось её останавливать, уверенно и твёрдо.

– Мам, прекрати. Я бы всё равно от вас съехал. Не сейчас, так через год точно. Так какая разница?

Но она и тут находила, что возразить.

– Ну, через год бы ты уже учиться закончил, работал. И с деньгами было бы легче.

– Да у меня и сейчас несложно.

И лишь бы у них всё было хорошо, а он, словно пёс, упавший в воду – выплывет. Всегда выплывал. У него возможностей больше. И сил. И работы он никакой не боится.

Но когда последний раз привёз им деньги, положил на стол, потому что вручить в руки гораздо сложнее, практически невозможно, мама опять начала:

– Не надо, Никит, оставь себе. Мы сами.

Но теперь уже он упрямо возразил:

– У меня ещё есть. Хватает. И ведь лучше быстрее всё отдать, а потом… – Он многозначительно приподнял брови, протянул: – Ну-у, вдруг мне понадобится ваша помощь. Мало ли. Свадьба. Дети.

Мама застыла на несколько секунд, а потом воскликнула, одновременно и удивлённо, и растерянно, и вроде бы даже радостно:

– Никит, ты жениться собираешься?

– Нет, мам, нет, – успокоил он её. – Пока точно не собираюсь. Это я так, на перспективу. А вообще, конечно, пошутил.

Она среагировал неожиданно, улыбнулась, заглянула в глаза.

– Познакомишь нас с ней?

Никита даже опешил слегка, потому и повторил:

– Я ж говорю, пошутил.

– Ну, про свадьбу, возможно, – кивнула мама. – Но девушка-то точно есть. Видно же. Вот и сейчас – говорим о ней, а у тебя глаза сияют. И улыбаешься.

Опять улыбается? Ну это как-то само собой получается, он даже не замечает. Он, кажется, вообще ничего не замечает, стоит только подумать о ней.