Глава 55. Роман

Нет, главврач роддома была не из тех впечатлительных особ, что заламывают руки, падают в обмороки или начинают причитать как пойманный на месте воришка, тем более после такой расплывчатой формулировки.

Наталья Валентиновна даже не утратила выражение любезности со своего сероватого из-за злоупотребления никотином, а может нагрузки и злоупотребления, лица. Резко выпрямилась, но в этот миг почувствовала не угрозу уплывающим из рук, призрачно поманившим её деньгам, в ней проснулось нечто большее — честь и достоинство врача, ответственность руководителя и даже патриотизм в отношении собственного роддома.

— Вы на что это намекаете? — опёрлась она рукой на стол лицом к Гомельскому. — Думаете, раз у вашей жены проблемы со здоровьем или она теперь не может иметь детей, так это мои врачи виноваты?

Роман посмотрел на неё с удивлением: так вот что её беспокоит?

Врач посмотрела на него не моргая, явно решая в уме трудную задачу: не сболтнула ли она лишнего.

Но тут в дверь вошла пресловутая Таня, безликая в своей больничной униформе, но как опознавательный знак: конопатая, юная и нескромная. Но плевать было Гомельскому на её взгляд, откровенно его раздевающий, куда больше его интересовала папка, что она принесла.

— Ну давайте посмотрим, чем же мы перед вами так провинились, — открыла её главврач, отослав оглянувшуюся в дверях Таню. — Так, так, так. Двадцать пятое апреля. И в прошлом году это был у нас…

— Выходной, Наталья Валентиновна. У вас был выходной, — подсказал Гомельский устало. — Вы появились здесь только через сутки, впрочем, как и я. Добирался с Женевы, можно сказать, на перекладных. И в Женеве был дождь, ветер, ливень. А здесь жара. Пыльно. Душно. Вы прямо с дачи. Нервная. ЧэПэ.

— Да, да, да, — закивала она, листая тонкую папку. Но к его разочарованию, её содержимое Гомельский выучил за ночь наизусть. — Двадцать пятое. Смерть ребёнка. Неприятная история.

Что? Он приподнялся в стуле. Его словно шарахнуло током.

— Смерть? Вы говорили: кесарево, очень сложный случай.

— Это у вас кесарево, — вздохнула она, не заметив, как его закоротило. — А у меня кроме вас целый роддом. Да, случается, и такое в нашей работе, увы. А там роженица была возрастная, а беременность первая. И ребёнок вроде доношенный. И восемь баллов по шкале Апгар поставили, а потом раз, — листнула она страницу, не глядя, — и остановка дыхания. А, когда кинулись, уже и сделать ничего не смогли. Халатное бездействие, — скривилась она, — как же. Но что было то было, и за тот случай мы своё наказание уже понесли. Весь роддом и премии лишили, и наслушались от начальства во, — провела она по горлу рукой, — что такую патологию пропустили. И комиссия за комиссией весь год, — махнула она рукой. — Но мы же не боги. Это там: бог дал, бог взял. И если кому суждено жить, тот выживет. И тем более мне обидно, что вы, Роман Евгеньевич, с претензиями. Вашей-то девочке три балла с натяжкой поставили, реанимировать пришлось. А там наша ли вина, что родовые пути узкие, плод крупный, воды отошли, родовой деятельности нет, пока достали — она синющая. Думали не откачаем, — повторяла она чьи-то слова так, словно видела всё своими глазами. — А ничего, спасли ведь. Живите да радуйтесь. А вы на претензии намекаете.

— Наталья Валентиновна, — тяжело вздохнул Роман, приходя в себя. — Если бы я намекал, то вы бы точно это поняли. А я говорю простым русским языком: я просто хочу знать правду о рождении моей малышки. Всю от первой и до последней буквы. Лично я не собираюсь никого подводить под трибунал, подавать на вас в суд или наказывать. Я хочу, чтобы мне рассказали, что здесь произошло. С того момента как мою жену привезли и ровно до того момента, когда она очнулась от наркоза рядом с ребёнком. И это всё, чего я прошу. Могу я поговорить с врачом, что оперировал мою жену?

— С врачом? — заглянула она в папочку, словно не помнила. — Так Алла Кирилловна буквально через месяц с того случая уволилась. А Сталина Ивановна, акушерка, царство ей небесное, умерла. Сорок с лишним лет в этом роддоме проработала. Уж сколько детей через её руки прошло, и не сосчитать. Ей бы на пенсию уйти, внуков нянчить. Так дочь у неё была инвалид с детства. Так всю жизнь ради неё и тянулась. И ведь до чего человека довели, можно сказать, на работе и умерла. Прямо на крыльце.

— Соболезную, — тяжело выдохнул Роман. Искренне. Жаль было и дочь, и женщину. И жаль, что всё, что она могла бы рассказать, уже никто и никогда не узнает. — А Алла Кирилловну почему уволилась? Её выставили виноватой?

— Нет, нет, — уверено покачала главврач головой. — В смерти ребёнка её как раз никто не винил. Наоборот, ведь жизнь вашей девочки — это её заслуга. Решение уйти она приняла сама. А уж правда ли ей предложили более высокооплачиваемую работу или какие другие были у неё причины, я не выясняла. Я её остаться не уговаривала и не собиралась. Мне и так забот хватало, — без особого сожаления о враче сказала она.

— Не подскажете где её найти? — Роман даже достал из кармана ручку и положил перед собой розовый квадратный листок, что взял из подставки на столе.

— Так в частную клинику она вроде ушла. А в какую не подскажу. Не знаю.

— Может, кто-нибудь другой подскажет? — щёлкнул он поворотным механизмом стержня, намереваясь хоть что-нибудь записать.

— Вряд ли, — покачала главврач головой. — Женщина она была строгая, жёсткая, бескомпромиссная. Таких не любят. Её и не любили. И думаю, друзей у неё здесь не было, — она глянула на часы. — Вы уж простите меня, Роман Евгеньевич, — нарочито покашляла она. — Но на счёт работы наших врачей. Знаете, с такими роженицами как ваша жена очень трудно работать. Что ей, что её маме всё было не так. Сейчас же лучше врачей всё знают. Поначитаются в интернетах. И наркоз ей дали плохой. И детей тут у нас воруют. А уж слышали бы вы какую истерику она устроила. «Где моя девочка? Верните мою девочку!» А после родов и такой тяжёлой операции разве можно так нервничать? Её же чуть не связывать пришлось. Весь день на успокоительных держали. А чуть чего начинают роддом обвинять.

— А я разве обвиняю? — снова тяжело вздохнул Гомельский. Уж он прекрасно знал, как может вести себя его жена, а особенно её мать.

— А разве нет? — она вдруг вспомнила, что на столе у неё стоит компьютер. Подёргала мышь. Нервно пощёлкала. Поджав губы, долго смотрела на экран.

Всё это время Роман молчал. И чем дольше наблюдал за этой женщиной, тем больше понимал, что ничего ценного она больше ему не скажет. Что бы ни было: обман, ошибка или подлог, от главврача его постарались скрыть. А ей хватило совести, заметив несостыковки, ловко закрыть на них глаза. И уж если комиссии осталась довольны, значит, в бумагах у неё комар носа не подточит. Потому и чувствует главврач свою правоту. И ведёт себя так уверенно.

Вот только Роман был не комиссия, которой не нужны проблемы и общественный резонанс, его интересовала правда. И он намерен был её добыть.

— Лично я ни в чём вас не обвиняю, — убрал он обратно в карман свой демократичный шариковый Паркер. — Но раз уж вы мне ничем помочь не можете, — встал, — значит, и я вам не смогу. Я с женой разведусь. Но когда она подаст на вас в суд и наймёт команду адвокатов, уверяю вас, камня на камне не останется от вашего роддома. А, судя по вот этой папочке, — подхватил он со стола документы, — у неё проблемы со здоровьем всё же по милости ваших врачей. И ребёнка, доношенного, здорового ваши врачи чуть не уморили, потому что не смогли адекватно определить размеры таза. И понять, что при такой слабой родовой деятельности сама женщина не родит, сразу не смогли. Необоснованно тянули время, пока головку не зажало в родовых путях, — интернетов Роман действительно начитался, вот только на другую тему, и сейчас выдавал всё, что отложилось в голове. Всю ту ложь, что они сами же в своих бумагах и понаписали. — Хотите убедить меня, что моя жена сама была виновата, а ваша бригада вела себя крайне профессионально? Уверяю вас, её адвокатам так не покажется. И увольнение врача, и смерть акушерки точно не выглядят совпадением. Не желаете сотрудничать, ваши проблемы, — швырнул он многострадальную папку. — Но знайте, если к тому же в свидетели привлекут женщину, ребёнок, которой в тот день умер, и выплывут деньги, полученные вами в знак благодарности, уверяю вас, расценят они их по-своему. А я пальцем не пошевелю, чтобы вас оправдывать.

— Но что же я могу… — растерялась она.

— Адрес, — постучал он по бумажке, что так и осталась лежать на столе. — Уж где живёт Алла Кирилловна вы точно знаете.

Она вписала его с такой скоростью, словно помнила наизусть.

— И адрес той женщины.

И его главврач тут же нашла и накорябала собственной рукой.

Схватив телефон, якобы ему позвонили, Роман поспешно откланялся и ретировался за дверь. Поторопился уйти, чтобы испугавшаяся не на шутку главврач не спросила, а ему-то это зачем.

Он выдохнул только в машине.

И уже почти уехал, когда на крыльце у чёрного хода увидел Таню. Прислонившись к стене плечом, конопатая курила, но что-то было в её взгляде, словно уже не раздевала, а кожу сдирала с него живьём.

Роман заглушил мотор и вышел.

— Привет! — опёрся он на стену рядом.

— Вы же Гомельский? — ничуть не смутившись, пустила девушка струю дыма ему в лицо.

— А ты, значит, Таня? — даже не отвернулся он.

— Ага, — посмотрела конопатая на него в упор.

— Давно тут работаешь?

— Двести тысяч.

— Что? — напрягся Роман.

— Двести тысяч пообещали Сталине Ивановне за то, чтобы она вашего мёртвого ребёнка подменила. На живого.

— Обещал кто? — из всех возникших у него вопросов выбрал Роман самый важный, боясь, что эта Таня вдруг замолчит или хуже: заржёт ему в лицо и скажет, что это шутка.

Она посмотрела на него как на опреснитель воды, скучно.

— Ваша тёща, конечно. А баба Лина знала, что вы придёте. Знала, что правда рано или поздно вылезет. Ей, когда прямо тут на крыльце плохо стало, она всё про это только и говорила. Рядом Коля был, наш охранник да я. Вот нам и рассказала, что не хотела она так, хотела по-человечески, не чужого ребёнка, а «отказничка». Чтобы и у маленького семья была, и вы с женой не горевали. Только когда согласилась, оказалось, что та малолетняя тля, что родила и ребёнка бросила, вернулась за ним с матерью и забрала. А теща ваша наседала, деньжищи сулила. А бабе Лине тогда деньги очень были нужны, дочка у неё кипятком обварилась, а врачи не брались инвалида спасать. Вот только не взяла деньги баба Лина, померла её дочь. А следом и она сама. И до осени не дожила. Судьба.

Она сделала такую глубокую затяжку, что тонкая сигарета догорела аж до фильтра, а Роман так и не смог ничего сказать.

— Она всё к той женщине потом ездила, покаяться, правду сказать, когда дочку схоронила. Но та, видно, съехала. Сказали, квартира пустая стоит, — раздавила она прямо о стену бычок. — А Наталья Валентиновна и не сказала бы вам ничего. Не знает она. Никто всей правды не знает. Только Алла Кирилловна. Баба Лина ей сказала, что нечаянно ребёночка уронила и зашибла насмерть, просила её дуру старую не губить. Но Алла Кирилловна догадалась. Хоть документы все написала как надо, что ваш вроде как выжил, а тот погиб. Но сразу уволилась. А вон и Коля, — кивнула она и щелчком отправила бычок на клумбу. — Если мне не верите, можете у него спросить.

— Т-танюха, е-е-есть зак-к-курить?

Девушка терпеливо дослушала пока охранник неопределённого возраста пьющего человека дозаикается и скривилась: 1439f7c

— Ты такие не куришь.

Тот пытался возразить и сторговаться, но Роман молча достал из кармана и протянул ему купюру. И спрашивать ни о чём не стал.

— Я тебе что-нибудь должен? — повернулся он к конопатой.

— Окститесь, дяденька, что ж на мне креста нет? Вы же ребёнка только что потеряли, — она снова смерила его дерзким взглядом и, качнув костлявыми бёдрами, скрылась за облезлой железной дверью.

И было что-то вопиюще неправильное, даже несправедливое в том, что вот так между делом, случайно, во дворе старого роддома на него вывалили правду. Что самые страшные известия приносят нам не злые демоны в чёрных одеждах с кровавыми глазами, а конопатая медсестра да пьющий заика. Что Роман готовился рыть землю, нанять армию детективов, снести до основания и отстроить заново этот город в поисках истины. А с него за правду не взяли ни рубля. Ещё и пожалели.

«Вы же ребёнка только что потеряли», — звучали в ушах страшные слова.

«Нет, нет, нет. Это моя девочка!» — ворвался Роман в квартиру, испугав няньку.

Прижал к себе Диану и не знал, что теперь делать. Ведь в кармане на розовой бумажке у него был адрес той, что его девочку родила.