2. Амаль

Я не даю промоутеру коснуться себя и прошу дать мне браслет. Надеваю на себя сама кислотный силиконовый пропуск в параллельную реальность и чувствую, как по телу пробегает волна страха. Или предвкушения. Мне некомфортно здесь. Смотрю на себя в зеркало и вижу не себя. Мои тёмные волосы по пояс, которые я предпочитаю обычно никому не демонстрировать, сейчас струятся тёмным атласным тяжёлым полотном и ловят блики подсветки. Я впервые в жизни оголила прилюдно живот и руки, и мне постоянно хочется прикрыться. Возможно, мне кажется, а может, действительно все без исключения пялятся на меня и осуждают. Словно вся толпа останавливает меня от этого шага.

Парень-промоутер ловит мой взгляд и будто бы гипнотизирует своим порочным и бездонным и завлекает улыбкой дьявола-искусителя.

— Да начнётся веселье! — Произносит джин-ифрит в розовом костюме, как заклинание, и поднимает передо мной бархатный канат, разделяющий меня от рокового шага. Промоутер точно меня запрограммировал, я оборачиваюсь и вижу в его демонически сине-зелёных глазах пламя ада, которое ко мне подбирается.

— Ами, — проталкивает меня вперёд Гусейн, — держись от него подальше, да? Давай только без глупостей! Я за тебя в ответе!

— Перед кем? — Зависаю перед тяжёлой дверью, которую сейчас толкну и окажусь в новом мире.

— Перед Всевышним, — пафосно заявляет Гусейн. Я закатываю глаза от этого. Вроде он абсолютно обрусевший. Родился и вырос в Москве, ведёт светский образ жизни, тусуется, с девушками встречается, пьёт алкоголь и без кальяна жить не может, а как дело касается восточных девушек, так включается типичный кавказец. Он мой друг, но это лицемерие меня отталкивает. — Там грязь, Ами!

— Я просто потанцую и поеду домой! — Успокаиваю скорее себя, чем его, Гуссейн хмурится и толкает дверь.

Из щели рвётся гул — не просто громкая музыка, а спрессованный до физической плотности рёв басов, смешанный с гудящим гулом сотен голосов, смеха и звона бокалов. Меня обдаёт тёплой волной влажного воздуха, густо пропитанного запахами: сладковатого дыма кальяна и электронок, терпкого алкоголя и парфюма с самыми разнообразными нотами. От такого резкого перехода начинает кружиться голова и возникает лёгкая тошнота. Я ступаю внутрь и чувствую какой-то новый и опасный запах, едва уловимый, но я понимаю, что это животный запах нагретых тел и возбуждения. Это феромоны. Это грязь, как сказал Гусейн.

Я замираю, не в силах идти, меня ослепляют яркие вспышки. Свет здесь живёт своей жизнью. Явно она у него несладкая. Это похоже на истерику. Лазерные лучи, острые как лезвия, рассекают клубящийся дым. Бешеные вспышки стробоскопов выхватывают из темноты обрывки лиц, блеск страз на платье, полуобнажённые тела, бокал в чьей-то руке — и тут же возвращает их обратно в небытие, заставляя мираж длиться доли секунды. Мерцающие светодиодные полосы на стенах и полу пульсируют в такт ударам, превращая всё пространство в гигантское, дышащее войско тьмы.

Привыкнув к безумному свету и темноте, ступаю в эпицентр, и звук обрушивается на меня полностью, ударив и в грудь, и в виски. Он не просто звучит в ушах — он вибрирует в полу, отдаётся даже в костях. Мелодия теряется в этом какофоническом море, выживают только рваные биты и рокочущий бас, заставляющий вибрировать всем телом.

Люди здесь не ходят, они плавно раскачиваются, извиваются, сливаются и снова распадаются в полумраке, их силуэты тонут в сизой дымке. Улыбки и взгляды мелькают в свете вспышек, кажутся слишком яркими, слишком откровенными. Здесь тесно, душно, и это тесное пространство пульсирует единым, неостановимым ритмом, гипнотическим и пугающим.

Чувствую, как моё собственное сердце начинает отстукивать тот же такт где-то глубоко внутри, вопреки моей воле. Ладони становятся влажными, а в горле пересыхает, делаю ещё один шаг вглубь этой грохочущей, мерцающей тьмы. Мой бунт начинается не с крика, а с глухого удара баса, отозвавшегося в самой глубине души.

На сцену выходит знакомый мне уже дьявол-искуситель в розовом костюме с огромной бутылкой шампанского и объявляет выступление Фары.

— Ты как? Я отойду? — Кричит Гусейн мне на ухо. Киваю ему и окидываю взглядом толпу, свет выхватывает блондинку-диджея, и я замираю. Среди компании танцующей за диджейской установкой стоит Фара. Он возвышается среди всех, как Эльбрус, а его идеально гладкая выбритая голова, как снежный пик Эльбруса среди зелёных макушек. Его голова также отсвечивает. Он и энергетикой обладает такой же мощной. Как все горы меркнут на фоне главной вершины Кавказа, так и все люди здесь меркнут на фоне него.

Он тоже в розовом костюме, но не элегантном, как джин, а в свободном и спортивном, с голографическими полосками, привлекающими к себе свет и внимание. Звезда. Настоящая звезда. Я понимаю, что он не просто мужчина, он артист, и, наверное, на него можно пялиться, но стесняюсь своего слишком активного внимания и отвожу взгляд. Пробираюсь сквозь потные тела к барной стойке.

— Воды! — Кричу бармену.

— Водки? Абсолют? Белуга?

— Воды! Просто воды!

— Закончилась. Ждём, когда принесут, — бармен подзывает меня и считывает сканером мой браслет. — Это входит в стоимость!

Протягивает мне бокал. Наверное, это шампанское. У меня к алкоголю на уровне генов отторжение, но я тянусь за ним и выпиваю медленными маленькими глотками. Терпкие пузырьки взрываются у меня на языке, и я начинаю чувствовать расслабление, лёгкое головокружение и эйфорию, которая разбегается по моему организму в такт биту.

Музыка становится не просто звуком. Она становится давлением — низким гудением, входящем в резонанс с телом. Начинает играть знакомый бит, под который я сегодня танцевала, и Фара выскакивает из дыма на сцену. Допиваю залпом бокал и пробираюсь к сцене. Встаю в самую середину и не могу отвести от него глаз. Стыдно, но я любуюсь им сейчас как мужчиной, не как исполнителем. Он срывает свою розовую ветровку и демонстрирует безупречное тело, расписанное в татуировках. Он действительно гора. Большой, мощный, но при этом двигается легко и непринужденно. Каждое его движение несёт в себе мужскую, дерзкую харизму. Вызов, борзость, даже, стыдно признаться, секс.

Внешне я как неподвижная статуя. Но внутри бушует тихая эйфория, чистая и острая, как горный воздух. Каждый нерв поёт, тело изнутри жаждет ответить на этот зов — раствориться в толпе, отдаться безумию ритма, стать частью этого праздника.

Но я не могу пошевелиться. Девушки вокруг меня сотрясаются в конвульсивном, восторженном танце, закидывают головы, выкрикивают провокационные строчки его песен хриплыми от восторга голосами. Они сходят с ума по нему. А я стою среди этого водоворота страсти, как скала в бушующем море. Я безумно хочу отдаться танцу, но не могу. Меня что-то стопорит.

Сквозь призму дыма и слепящих лучей стробоскопов на меня устремляется его взгляд. Это сшибает меня. Он не скользит, не случайно задевает — он падает, обрушивается на меня. Точный и тяжёлый. На мгновение шум, толпа, грохот отступают, и я чувствую, что следующая строчка, пропитанная его вопиющей распущенностью, адресуется мне. Не восторженной толпе, а именно мне, неподвижной статуе в самом центре грязи.

Его взгляд возвращается к толпе, и я встряхиваю головой и усмехаюсь собственным мыслям. Он гениальный артист. У него мощнейшая энергетика. Это его работа — заставить каждого думать, что он читает для него. Эта мысль, вместо того чтобы меня смутить, даёт свободу. Если это всего лишь часть шоу, значит, можно не бояться. Можно позволить себе это.

Я поднимаю свой взгляд и снова встречаюсь с ним в нашем диалоге. Он смотрит на меня с вызовом. Секунда. Две. Он произносит текст, его глаза в полутьме горят хищным огнём и не отпускают меня. Начинается припев. Он читает: «Покажи, как ты танцуешь, я хочу смотреть! Покажи, как ты танцуешь, я буду смотреть!», а я не поддаюсь биту. Бит разбивается о мою неподвижность.

Наверное, я всё это придумываю, но он скалится, облизывает губу, кидает на меня заключительный взгляд, словно вызывает на баттл, и разрывает наш контакт, прыгая на триста шестьдесят градусов под финал трека.

Я отмираю и вытираю ладонью пот, струящийся по груди. Дую на себя, слишком душно. Перекидываю волосы на одно плечо и иду к бару. Воды так и не появилось, и я пью второй бокал шампанского.

Понимаю, что это всё не моё. Танцевать я не могу. Дома да, на занятиях, но здесь не могу себя пересилить. Пишу Гусейну, что я скоро уеду, и медленно потягиваю бокал, пока идёт концерт. Я дослушаю и сразу домой.

Всё моё веселье внутри, наедине с собой. Внутри я подпеваю, внутри моё тело сотрясается от его битов и отзывается на его текста, но внешне я здесь чужая. Когда он всех поздравляет, я удивляюсь, его голос совсем не такой, как в треках. Он спокойный, размеренный, пропитанный мужеством и силой. Нет этого ребячества и автотюна, превращающего его в беспринципного ублюдка.

Заказываю такси и наконец пью стакан воды. Лёгкая дрожь от пережитых эмоций всё ещё ощущается на кончиках пальцев. Прижимаю холодный стакан ко лбу и остужаю себя. В ушах всё ещё звучат его басы, а перед глазами стоит его взгляд. Просто взгляд, а такое неизгладимое впечатление. «Я буду смотреть» — крутится на репите его строчка.

Допиваю воду, смачивая пересохшее горло, и прикрываю в блаженстве глаза. Стараюсь унять свой внутренний хаос.

Вздрагиваю. Большие, тёплые руки с цепкими пальцами ложатся на оголённую кожу между топом и брюками. Меня словно током прошибает. Он пробегает с головы до пят. Меня никогда не касался посторонний мужчина лет с десяти. И я замираю, но не от испуга от внезапного вторжения. Я замираю со стаканом в руке от физиологического шока и откровения.

Мне нравится. Мурашки, самые настоящие, пробегают по спине и расползаются по голым рукам. Чувствую, как каждый волосок встаёт дыбом. Всё моё тело реагирует и откликается на эти руки. Руки мужчины. Чужого и волнующего. Это нормально вообще? Это же просто прикосновение, если отбросить все условности, заложенные в меня с детства.

Губы становятся сухими, как в безжизненной пустыне, а воздуха в груди не остаётся. Эти руки лежат на мне несколько секунд, а я чувствую, что они мной владеют. Время замедляется. Шум, музыка, смех уходят на второй план. Есть только это жгучее ощущение.

— Рыба моя, а ты тут какими судьбами? — говорит голос с хрипотцой позади меня, и тёмная запретная искра любопытства заставляет меня обернуться, не скидывая руки. — Ой, обознался! Прости, рыбка.

Эти пленящие меня руки принадлежат Фаре. Шок. Он резко их одёргивает, а я чувствую себя пустой без них.

— Ничего страшного, — произношу, сбитая вдребезги его аурой, и смотрю на его расписанные руки, что вызвали во мне такую бурю.

— Абсолютно ничего, — улыбается мне своей нахальной улыбкой. — Я рад, что обознался. Я тебя видел. Я хотел тебя найти.