Глава 21

Следующим утром я встала бодрой, как никогда. И готовой решать любые задачи и проблемы.

Наверное, все дело в том, что вечером за ужином никто ни на кого не ворчал, Рейнар шутил так, что я иногда не могла сдержать искренний смех, а Кайан, даже несмотря на весь свой угрюмый вид, который выдавал его головную боль даже без лишних слов, пару раз поделился едой с Бродягой.

Марта и Бенджи не стали ужинать с нами. Но, с другой стороны, это у меня нет сословных рамок, а им наверняка среди нас было бы некомфортно.

Потянувшись, я встаю, оставив Бродягу досыпать среди одеял, выключаю эфиролитовую лампу и открываю ставни. Да, сегодня день не радует солнышком, как вчера, но и болезненно угрюмым он тоже не кажется. Просто зимний день.

Марта кормит меня завтраком — воздушный омлет со свежими овощами не может не радовать — и говорит, что шадхар с другом уже ушли куда-то, а Бенджи готовит все для того, чтобы начать ремонт оранжереи, как я и просила.

— Это замечательно, Марта, — с улыбкой произношу я, отпивая свой любимый кофе.

С пятью ложками сахара и молоком. Какое счастье, что в этом мире тоже есть этот напиток — утро становится еще прекраснее. А голова начинает работать быстрее.

— Как рука?

— Ох, Элис! — Марта всплескивает руками и останавливается, кажется, не зная, что сказать. — Я и не думала, что может быть так… Один денечек, а кажется, будто неделя прошла.

— Марта, только давай без героических подвигов? — я кладу ей руку на плечо. — Это средство из шипа, конечно, хорошее и способствует заживлению. Но оно обезболивает, отчасти поэтому тебе сейчас так легко. Но и потревожить ожог тоже просто. Дай ему время, договорились?

Она качает головой, но почему-то я уверена, что она послушает меня.

Лаборатория встречает меня чистотой, которую мне вчера помог навести шадхар, разложенными чистыми инструментами и посудой. А еще не разобранными рядами реактивов. Ну или того, что ими должно быть.

Есть полезные вещи типа той же камеди, что я нашла. Винно-каменная кислота, уксус непонятной крепости, даже концентрированная серная кислота в трехгранной баночке с черной этикеткой и белой надписью.

А есть порошки, которые я не могу разобрать ни на запах, ни по цвету. Ну… на вкус я точно пробовать не буду. Поэтому от них я без зазрения совести избавляюсь, чтобы даже случайно они не попались.

Есть небольшие запасы сушеных лепестков календулы, измельченный корень валерианы и немного чабреца. То есть что-то простейшее действительно можно сделать. А еще, что меня особенно радует, я нахожу кору ивы.

Вот из нее и сделаю простейшее обезболивающее для шадхара. Вдруг поможет?

Я накануне вечером, пока не могла заснуть, штудировала журнал мамы Элис. Рано я обрадовалась, что у нее рецептов много. Во-первых, там все было вперемешку с какими-то бытовыми заметками. А во-вторых, все на глаз! Того — щепотку, этого — горстку. Да там даже капли, и те были примерно.

Может, потому что коромысло у весов погнуто. А может, потому что так быстрее. Не было у нее времени все отмерять. Да у нее перегонный куб весь налетом изнутри покрыт, откуда спирту чистому взяться?

— Тебя придется чистить песком и кислотой, дружок, — вздыхаю я, проводя пальцем по боку куба.

Я окидываю взглядом лабораторию. Все же не с нуля. Справлюсь. Готова хоть сто раз себе это сказать, чтобы поверить. Вчера вон как грязно было, а сегодня даже дышится легче.

Вот и дальше — маленькими шажками сделаю большое дело.

В поисках Бенджи выхожу на улицу. На хозяйственном дворе он колет дрова.

— Доброго утра! — окликаю я его, а его лицо озаряется светлой мальчишеской улыбкой.

— И вам, госпожа, — он вытирает рукавом нос и втыкает топор в пенек.

Ладонь перемотана какой-то грязной тряпкой и явно доставляет ему неудобство.

— Ну-ка, что это у тебя там? — я киваю на его рану, а он пытается убрать руку за спину. — Покажи.

Мне приходится строго посмотреть на него, чтобы он не юлил, и Бенджи все же сдается.

— Да вчера неудачно ворота в сарае открывал, — говорит он. — Там затвор проржавел, не поддавался.

— Угу, — хмыкаю я. — А потом как поддался…

Пытаюсь убрать засаленную, пропитанную кровью ткань, но она прилипла.

— Так, идем на кухню к Марте, будем приводить тебя в порядок, — ворчу я. — У нас не поместье, а тридцать три несчастья для его обитателей.

Бенджи понуро плетется за мной, но не спорит. Да и кто с хозяевами-то спорить будет?

— Вы какая-то другая, — задумчиво говорит конюх. — Смелая.

Я едва не спотыкаюсь, но заставляю себя сохранять спокойствие.

— Будешь тут смелой, когда над душой если не шадхар, то сборщики налогов стоят, — вздыхаю я. — И кое-кто еще и не жалеет себя.

Мы заходим на кухню, и я посылаю ему выразительный взгляд, а конюх, кажется, поникает еще больше.

— Выше нос, Бенджи, — надо же все-таки подбодрить парня. — Ты очень большой молодец. Но к себе надо бережней, а то кто мне и Марте помогать будет?

— Эй! А я чем не помощник? — вставляет свои пять копеек Бродяга.

— Отличный помощник! — соглашаюсь я. — Тащи чистые тряпки.

Кажется, енот ждал чего-то другого, но решает не спорить и исчезает. Сама я берусь за кипяченую воду, промываю рану и, подтвердив свои опасения, что она уже начинает воспаляться, крепко задумываюсь.

Антибиотиков, ясно, тут нет. Спирт — одно название, его еще не один раз перегнать надо, а сам перегонный куб требует очистки. Нужно что-то… Что-то…

Тут мне на ум приходит, как мама Элис упоминала мох, который растет на южной стороне скал. Если я правильно по описанию поняла, это исландский мох, который проявлял свойства антибиотика in vitro. А усниновая кислота, как его действующий компонент, сохраняется даже в отваре.

Это недалеко. И неопасно, раз мама Элис собирала. Технически — я даже за пределы поместья не выйду, так что шадхару не на что будет ругаться. Заодно прогуляюсь, посмотрю, чем мы богаты, раз уж оранжерея в упадке.

Но если цетрария действительно там есть, это может стать отличным вариантом для создания действенных лекарств. И востребованных, самое главное. Уж в качестве средства от кашля — точно пойдет.

Я беру небольшую корзинку и нож и выхожу из дома. Воздух на улице такой плотный и влажный, что его можно пить. Пахнет солью, йодом и прелой хвоей. Я даже останавливаюсь ненадолго, чтобы закрыть глаза и насладиться от души этим сочетанием запахов.

Особняк стоит на скале, тропинка, едва заметная под слоем прибитого инеем снега, петляет между старыми елями, корни которых, словно узловатые пальцы, цепляются за каменистую почву.

Справа — обрыв и беснующееся внизу Стальное море.

Идти страшно. Ноги скользят по обледенелым камням. Я цепляюсь за выступы скалы, стараясь не смотреть вниз, где на черном фоне мокрых камней белеет пена.

Особняк еще не скрывается из вида, а я уже нахожу нужное. Говорила же, что далеко не придется уходить!

Небольшие зеленые кустики мха. Если быть совсем точной, то лишайника.

С удовлетворением отмечаю, что его тут много — а значит, не только Бенджи хватит. Можно еще для продажи засушить. Но главное — срезать аккуратно, не повреждая основу. И не переборщить.

Присаживаюсь на корточки и начинаю не торопясь собирать цетрарию. Пальцы мгновенно дубеют от холода, но потихоньку корзина наполняется почти наполовину. А мне больше сейчас и не надо.

Я уже поднимаюсь, когда слышу шорох. Не шум моря, не крик чайки. Хруст гравия под подошвой.

Резко оборачиваюсь, но не успеваю заметить, кто там. Жесткий толчок в спину выбивает воздух из легких. Земля уходит из-под ног. Я не кричу — горло перехватывает спазмом.

Пальцы судорожно цепляются за воздух, потом за скользкий камень, сдирая ногти.

Я вишу. Сама не знаю как, но вишу. Подо мной — бурлящая бездна и гул, с которым разбиваются волны.

Сверху, на краю обрыва, стоит фигура. Лица не вижу — оно скрыто глубоким капюшоном. Только тень.