Глава 28

Я вчитываюсь в этот витиеватый бред и не знаю, смеяться мне, бояться или плакать. Конечно, это мой дорогой отчим, который активно проявляет свою “заботу” о падчерице, которая стала ему почти родной дочерью. Надеюсь, родных у него никогда не будет.

“Моя дорогая, нежная Элис… Мое сердце обливается кровью, когда я думаю о том, какую непосильную ношу ты взвалила на свои хрупкие девичьи плечи. Это проклятое поместье всегда вытягивало из твоей мамы все соки, и я так надеялся оградить тебя от этого.

Тебе нужен покой, дитя мое. А ты оказалась один на один с этим жестоким шадхаром. Это губит тебя не только социально, компрометируя и бросая тень на твою невинность. Но и физически — я же знаю, как тебе тяжело.

Я надеюсь, ты будешь достаточно разумна и смела для того, чтобы рассказать о том, к чему тебя принуждает шадхар. Это не должно сойти ему с рук. Надеюсь, ты понимаешь, о чем я.

К тому же ветер на побережье нынче слишком суров, а случайности… они, увы, так непредсказуемы и могут стать фатальными, когда неопытная девочка отказывается от защиты и опеки любящего отчима.

Позволь взрослым разобраться с этим бременем, пока оно окончательно тебя не раздавило. Мой давний знакомый как раз ищет себе скромную и тихую жену…”

Тьфу!

Я сжимаю челюсти так, что скрипят зубы. “Случайности”? “Могут стать фатальными”? Это даже не намек, а замаскированная под заботу угроза. Но тщательно замаскированная, если не знать, что меня уже пытались столкнуть с обрыва. Если не знать тонкости взаимоотношений в семье и того, что Крауг уже пытался продать Элис замуж.

И вот этот грязный намек по поводу “принуждения”. Он что, хочет, чтобы я оговорила Кайана? Единственного, кто может дать хоть какую-то защиту? Тогда Крауг точно идиот.

Я складываю письмо пополам, пряча его в карман платья. Я обязательно покажу его Кайану. Пусть он морозится, сколько ему влезет, но если письмо как-то сможет помочь делу — оно должно работать. Заодно спрошу, не нашел ли шадхар что-то еще интересное в журнале мамы Элис. И заберу — у меня есть пара вопросов.

— Элис? — голос Марты вырывает меня из раздумий. — Крауг угрожает тебе?

Экономка внимательно всматривается в мое лицо, словно ищет подсказку.

— Напрямую — нет, — качаю головой и встаю из-за стола. — Предлагает сдаться и отдать ему поместье, пока я случайно не свернула шею. Все по классике.

Марта тяжело вздыхает, забирая у меня из рук чашку, чтобы помыть. Я задумываюсь и ковыряю пальцем пятно на рукаве. Это платье для работы прекрасно. Но именно, что для работы. А ведь мне рано или поздно придется куда-то выйти.

Конечно, все платья Элис совершенно непрактичны, но именно они соответствуют статусу незамужней девушки, поэтому придется смириться и надеть. Только вот не факт, что платья просохли. А не просохли — могут заплесневеть. И тогда можно будет считать, что одежды у меня нет.

— Марта, — окликаю я экономку. — Мне нужно, чтобы ты помогла привести в порядок спальню Элис.

— Конечно, — кивает она. — Я ее уже проверяла, протапливала, но хорошенько убраться пока не вышло.

— Я вот о чем хотела спросить. Когда Элис… увозили, она была в таком шоке, что не закрыла окно…

Марта качает головой и хмурится.

— Не могло быть такого, Элис, — быстро говорит она. — Моя девочка сквозняков боялась, даже летом створки открывала только на щеколду. Она ни за что не открыла бы окно. Тем более нараспашку. Я подумала, что это стража.

— Нет, стража уехала с Элис в город, никого не оставалось в доме, — задумчиво произношу я.

По спине пробегает холодок. Что-то мне это не нравится… Кто оставил открытым окно? Сам Крауг? Зачем?

— Я не знаю, чем вам помочь, — сокрушенно вздыхает Марта. — Отчим Элис даже не дал попрощаться. Мы с Бенджи накануне ушли в Гримспорт, как делали это раз в месяц на выходные. И там уже нам пришли письма и с небольшим опозданием — сообщение о том, что молодую госпожу арестовали.

Так вот почему я этого не знала. Все продумал, гад!

— Поняла, — киваю я, отгоняя мрачные мысли.

Работать. Мне нужно работать, чтобы не сойти с ума.

— Ладно, с этим разберемся позже. Бенджи где?

— Во дворе, сейчас дрова колет.

— Отлично. Мне нужна его мужская сила и парочка хороших фонарей.

В подвале пахнет сыростью, плесенью и резким, бьющим в нос ароматом перекисшего вина. Свет наших фонарей выхватывает из темноты замшелые каменные стены, на которых местами сверкает иней, и штук пять пузатых дубовых бочек.

Я посильнее закутываюсь в шаль и прикрываю нос рукой. Хотя это определенно не самый противный запах, который я за свою жизнь нюхала.

— Госпожа Элис, тут же одна гниль, — Бенджи морщит нос, переступая через лужу на неровном каменном полу. — И пахнет…

— Я знаю. Но пока что у меня есть надежда, что мы еще можем из этого г… Так, ладно. Подержи.

Я отдаю ему свой фонарь, а сама подхожу к крайней бочке и аккуратно вытаскиваю деревянную пробку.

В нос бьет резкий уксусный запах, который заставляет глаза слезиться. Но это верхний слой. Внизу, под этой уксусной шапкой, спирт может сохраниться. А может и нет.

Специальной винной пипеткой добываю несколько капель с нижних слоев… И понимаю, что мне не повезло.

Но я не я, если сдамся. Проверяем все бочки. Уходить с пустыми руками? Нет. Не будет спирта — сделаю уксус. Хотя разочарование уже начинает грызть, а глаза пощипывает вовсе не от едкого запаха.

Одну за одной мы с Бенджи открываем бочки и… я не сдерживаю победного писка, когда в последней, той, что мы еле-еле открыли, мы не чувствуем пронзительного уксусного аромата.

— Вино, — удивленно выдыхает паренек.

— Оно, — киваю я. — Не самого лучшего качества, но, похоже, тугая крышка спасла его. Набираем — и в лабораторию. Жизнь налаживается.

Лаборатория встречает меня тишиной, тусклым освещением и… ароматом азарта. По крайней мере, я воспринимаю запах трав и реактивов именно так. Я переливаю часть вина в медный котел, тщательно герметизирую все стыки, которые только могу.

Бенджи приносит мне дрова и помогает разжечь пламя под перегонным кубом. Пришло время испытать, насколько хорошо Рейнар вчера сделал мне дефлегматор.

Процесс закипания небыстрый, поэтому я сначала занимаюсь растениями в кабинете. Снова вижу то самое, не определяемое. Во-первых, это может быть что-то совсем не местное. Но что, если… Если оно не совсем естественное?

Я имею в виду, например, Бродягу. Енот — да. С нормальными повадками молодого енота. Но! Он говорит. И перемещается в пространстве. И вот это как раз ненормально.

Что, если это растение тоже как-то связано с эфиром? Например, оно было выведено искусственным путем под воздействием эфиролитов? Но тогда какие у него могут быть свойства? Ведь не зря отец Элис его выращивал.

Хм… Но если оно требует для роста эфир, то должно было без него завянуть? Пока за оранжереей следил отец Элис, в ней было много разных эфиролитов, и не мудрено, что растение не загибается.

Но потом-то все камни растащил Крауг. Как растение выживало? Вопрос.

Я прохожу вдоль полок с книгами и беру оттуда две-три, названия которые более-менее намекают на то, что ответы там могут быть. А потом возвращаюсь в лабораторию.

Из куба уже раздается едва слышное бульканье, которое подогревает мое нетерпение. Я проверяю пламя, чтобы оно было ровным и не слишком сильным, и занимаю пока что руки другими делами. Мне же из чего-то настойки надо будет делать.

Лаборатория мало-помалу наполняется терпким запахом нагретого вина, золы, трав и сладковатым привкусом алкоголя. Это заставляет меня оторваться от измельчения календулы в ступке.

Провожу пальцами по швам, чтобы убедиться, что нигде не подтекает. В одном месте замазка чуть размякла, и я торопливо прижимаю ее лоскутом ткани. Дефлегматор, хвала всем местным богам, работает: тяжелая дрянь оседает раньше, а дальше уходит уже то, что мне нужно. Во всяком случае, я очень хочу в это верить.

Первые порции содержат более летучие, но ядовитые соединения, поэтому я подставляю для них отдельную колбу. По змеевику ползет первая мутная капля. За ней вторая. По лаборатории растекается резкий, ядовитый аромат ацетона и сивухи.

Этим только оборудование протирать. И то снаружи. Дожидаюсь, пока резкость запаха становится чуть меньше, меняю колбу. Ловлю каплю на палец, растираю, принюхиваюсь. Вот теперь то, что нужно. Основа для будущих лекарств и моей независимости.

Поправляю пламя, подкидываю небольшое полено, чтобы совсем не ослабевал огонь, и сажусь на высокую табуретку, задумчиво наблюдая, как идет процесс. Точнее, я пытаюсь о чем-то думать, но в голове как-то внезапно становится пусто и легко.

В лаборатории становится жарко. Шаль я давно скинула, рукава подвернула, а на висках все равно выступает пот. Воздух густеет.

Я опять проверяю стыки, потом еще раз. Уже не потому, что вижу проблему, а потому что мне начинает казаться, будто запах спирта стал сильнее. А вентиляция тут, естественно, отвратительная. Наверное, еще и воздуховод, который должен служить вытяжкой, забился.

А соединения все же где-то травят совсем чуть-чуть. И не заметно ведь на глаз.

— Проклятие! — шепчу я сквозь зубы. — Что же тут так жарко-то?

Я расстегиваю верхние пуговички на вороте платья, а потом без раздумий спускаюсь еще ниже, освобождая шею и ключицы.

— Элис, какой бездны тут так воняет? — раздается голос Кайана.

Я резко оборачиваюсь на стуле и чуть не падаю. Шадхар успевает меня подхватить. Он без камзола, в одной белой рубашке с закатанными рукавами. Лицо хмурое, губы сжаты. Ничего необычного.

Я поднимаю взгляд. В его синих глазах — тревога, смешанная с раздражением. И я давлю в себе смешок. Он так смешно хмурится. Так серьезно. Будто я разнесла тут все к бездне.

— Элис?

Его взгляд спускается ниже. Я чувствую, как он касается моих скул, подбородка, шеи, задерживается на обнаженных ключицах. И меня это не смущает. А должно бы. Только дыхание сбивается.

— Почему вас нельзя ни на минуту одну оставить, чтобы с вами не произошло что-то?

— Неправда, — я пожимаю плечами и делаю неуверенный шаг назад. — Я сегодня весь день провела без вас, и, как видите, со мной все в порядке.

— В порядке? — Кайан выгибает бровь и снова окидывает меня взглядом. — Вы пьяны.

Да. В этом он определенно прав. Пары спирта на слабый организм Элис повлияли очень интенсивно. Но это же не падающий на меня шкаф, правда? Это не падение с обрыва.

— Можете не беспокоиться. Занимайтесь своими делами. Шадхаровскими, — фыркаю я. — Или что? Снова запретите? Что мне тогда можно будет? Рисовать? Вышивать? В бездну все ваши запреты! Особенно когда я могу приготовить вам что-то более действенное, чем отвар. Раз уж, как сказал Рейнар, это единственное, что вы соглашаетесь пить…

— Рейнар, значит, сказал?

Губы шадхара растягиваются в опасной ухмылке, обнажая клыки, а зрачок вытягивается, заставляя радужку золотиться.

Кто меня тянул за язык?! Кажется, я опьянела сильнее, чем думала. Но отступать уже некуда.

— Да, — отвечаю я. — Вы можете радоваться, что у вас есть такой друг, который заботится о вас.

— Конечно, — кивает Кайан, делая шаг ко мне. — Замечательный. Милый. Приветливый. Продолжите за меня?

Он делает еще один шаг, почти вплотную ко мне. А пятиться мне некуда — там стол. Уже в который раз мы оказываемся в такой диспозиции. Но в первый раз мне совсем не страшно, внутри начинают бушевать другие чувства.

Нас с шадхаром разделяют жалкие миллиметры. Я ощущаю жар, исходящий от его тела. И эта близость дурманит куда сильнее паров этанола.

Где-то на задворках сознания моя рассудительность кричит о том, что я творю невообразимую глупость. Но мои пальцы касаются ворота его рубашки, медленно скользят вдоль него по мягкой белоснежной ткани, пока не касаются горячей кожи на его шее.

Кайан резко вдыхает.

— Прекратите, — голос хриплый, но шадхар даже не двинулся назад. — За вас решает алкоголь.

— Почему вы все время злитесь, Кайан? — шепчу я, касаясь его шеи. Пульс бьется как сумасшедший.

Его руки жестко перехватывают мои запястья. Кайан дергает меня на себя, впечатывает в свою грудь так сильно, что у меня выбивает дыхание.

— Потому что это вы.

Шадхар зарывается пальцами в мои волосы, рывком наклоняется и впивается в мои губы.