Глава 41

Не знаю, что бы я делала, если бы не Адам!

Правила дорожного движения явно не для него писали. Огромный черный внедорожник он ведет, не обращая внимания на сигналы машин и крики водителей.

— Да пошли вы все… — ворчит, выезжая на пешеходный бульвар. — Я всегда тут езжу, — роняет, заметив мой растерянный взгляд. — Ничего не бойся, Соня, — давит на клаксон, разгоняя в стороны обомлевших прохожих, и сворачивает в какой-то двор.

Отмороженный тип этот Нарейко!

Перевожу дух. Стараюсь сдержаться, но меня кроет от паники. Созваниваюсь с заведующей, дрожащими руками отправляю эсэмэску Ксении, а сердце трепыхается, как осиновый лист на ветру. Не дай бог, разобьемся!

— Старуху мы задержали, полицию вызвали, — успокаивает меня Светлана Витальевна. — Не волнуйся, все под моим личным контролем.

— А Даша где? — спрашиваю, заикаясь.

— У меня в кабинете в куклы играет. Приедешь, сразу ко мне поднимайся, — предупреждает она. А у меня зуб на зуб не попадает от страха. Даже представить не могу, как я без Даши? И как она без меня? Каким надо быть человеком, чтобы оторвать ребенка от матери? И что вообще в голове у бабШуры? Кем она себя возомнила?

Дергаю ручку. Но Адам меня останавливает: «Подожди».

— Нормально все. Сейчас еще народ из городской управы подтянется, — паркуясь около детского сада, кивает Нарейко. — Шурка не соскочит, — рычит он сквозь зубы. — Я ей устрою…

— Ой, не надо! — спохватываюсь я. — Она пожилая женщина. Для нее это стресс. Ну, почудила немного.

— Нет, Соня, ты ошибаешься, — рычит Адам. — Шура очень коварная баба. Это тот самый случай, когда старость пришла одна. Боброва не отягощена ни интеллектом, ни совестью. У нее один закон — бабки. И если ее сейчас не обломать по полной, она предпримет новую попытку.

— Что? — выдыхаю в ужасе.

— Александра ни перед чем не остановится, — бросает он раздраженно. — И чем скорее она получит по своей завитой тыкве, тем лучше. Поняла?

— Нет, — мотаю я головой. — Я так не могу. Женя ей должен сказать. Он найдет на нее управу.

— Катран перед ней пасует. Она его мать. А у меня принципов нет. Особенно когда дело касается Александры Евгеньевны.

— Адам, я прошу, — в бессилии опускаю руки. Тут бежать к Даше надо, а я сижу и умоляю Нарейко не вмешиваться.

— Соня, вот ты наивная! — усмехается криво Адам. — Шура из той породы людей, которых надо останавливать. Иначе проблем не избежать. Катран еще когда выйдет…

— Через три месяца, — запальчиво восклицаю я.

— Да знаю я, — морщится мой собеседник и только сейчас открывает дверцы авто. — Беги к ребенку, Соня. И больше ни о чем не думай. Главное сейчас — обезопасить Дашу. А с Шурой все нормально будет… По итогу, — улыбается он мстительно. И я, подхватившись с места, несусь к калитке детского сада. А там уже, как верный оловянный солдатик, дежурит Ксения.

— Из сада никто не выходил, — рапортует она.

А из припаркованного неподалеку Крузака тяжелой походкой спешит к нам Проскурин.

— Соня, подожди…

Но я делаю вид, будто не слышу.

«Эх ты, дядя Петя… Я же тебе доверяла!» — вздыхаю тяжко и во всю прыть бегу к небольшому крыльцу, украшенному цветами и забавными скульптурками.

Перепрыгивая через ступеньки, взлетаю по лестнице. Не замечаю ни вывешенных рисунков на розовых стенах, ни цветов в кадках. В нос ударяет запах тушеного мяса и картошки. Сглатываю слюну. Я так и не успела пообедать.

«Спасибо вам, Александра Евгеньевна!» — прикусываю губу. И вламываюсь в кабинет заведующей.

— Светлана Витальевна!

Навстречу мне срывается Дашка.

— Мамоська!

А из-за стола поднимается заведующая.

— Полиция уже работает, Соня. Я вызвала. Личность преступницы установлена. Тебе надо дать показания. Этой бабе срок светит, — строго бросает она. Обычно улыбчивая и добрая.

Вот только сейчас Светлана наша больше похожа на амазонку. Светлые волосы выбились из прически, на лице застыла жесткая маска воительницы, а в глазах плещутся злость и решительность. Ей бы сейчас в руки меч, она бы в салат порубила и Шуру, и Проскурина.

— Спасибо вам, — прижимая к себе Дашку, только и могу выдохнуть.

— Это наша работа, Сонечка, — улыбается печально Светлана. — Конечно, лучше готовить утренники и заниматься с детьми, но мы за каждого ребенка несем ответственность. Да и ты предупредила, — кивает она на стол, где в ворохе бумаг лежит мое заявление. — От тебя потребуется подтвердить очевидный факт — ты не давала поручения забирать ребенка, — не спрашивает, уточняет заведующая.

— Конечно, нет, — выдыхаю я.

— Догадываешься, какая сейчас поднимется волна? На тебя будут давить. Упрашивать. Сулить какие-то деньги. Но тебе нужно продержаться, Соня, — берет меня за руку она. — Главное, не сдаться. Понимаешь? — заглядывает в лицо. — Иначе потом тебя же твоей добротой и взгреют. Заберут ребенка и, основываясь на этом деле, докажут, что ты доверила им воспитание малышки.

— Нет, — вскрикиваю испуганно. — Бобровы хотят отобрать у меня Дашу. Но я не позволю!

— Поэтому не трусь, пожалуйста, — улыбается мне Светлана. Звонит кому-то, и через несколько минут в кабинет входит плечистый и румяный майор.

— Там дурдом, СветланВитальевна, — закатывает глаза к потолку. — Эти Бобровы себя хозяевами жизни считают. Уже до киднеппинга опустились… А завтра что? Наркотой начнут торговать?

— Игорь, это Соня Боброва, — кивает на меня заведующая. — Мы и знать не знали, что она к тем Бобровым имеет отношение…

— Имела, — напоминаю тихонечко. Сейчас не время говорить о Жене. Потом как-нибудь разберемся.

— Да, влезли вы, девушка, в осиное гнездо, — садится за стол майор. Достает из кармана удостоверение. Протягивает мне в развернутом виде и представляется. — Майор Щербаков. Мне вас опросить надо.

— Да, пожалуйста, — киваю я.

Объясняю простые истины. Никому я не поручала забирать Дарью. Александру Евгеньевну знаю. Мы недавно с ней познакомились.

И когда ставлю подпись на каждой странице бланка, в кабинет влетает запыхавшийся красный как рак Проскурин.

— А, вот ты где, Соня! Не смей клепать на Шуру. Ты не имеешь права. Женя тебе не простит, — рычит он, вытирая платком потный лоб.

— Вы кто такой? Выйдите, — приказывает ему Щербаков, деловито складывая листки с показаниями в папку.

— Ты уже всех оболгала, — с ненавистью крякает Проскурин и делает шаг к майору. — Придется все переделать, командир.