18.4

Сегодня была пятница, и к вечеру к выезду из города пробки скопились в немыслимых масштабах. Пока мы ехали, мне показалось, что стемнело на улице невероятно быстро. Просто усталое солнце стремительно уложило свой закатный бок за городские коробки зданий, высветив тротуары, окна, магазины и вывески, окрасив красным. Вдруг начали сгущаться сумерки, небо стало как будто бы ещё глубже и россыпи самых маленьких звездочек уже можно было увидеть, если присмотреться получше. Москва ожила в своем предвыходном великолепии, и люди ожили вместе с ней – всё буквально сочилось весельем, красочными улыбками, цветастыми нарядами, блёстками, хохотом. Город был похож на конфету в ярком, шуршащем фантике.

Несмотря на то, что кондиционер в машине вполне себе неплохо работал, мне было жутко жарко. Более того, было ужасно неприятно сидеть между двумя мускулистыми шестёрками Кедровского-старшего.

Словом, чувствовала я себя просто отвратительно. Водитель, как и два шкафа, что сидели по бокам от меня, были немногословны, даже молчаливы. Сергей в основном разговаривал либо с кем-то по телефону, либо с водителем – несколько раз обсуждал маршруты объезда пробок. Иногда он поворачивался ко мне с вопросом о моем самочувствии. Я сначала не очень понимала, почему он вообще спрашивает меня об этом, хотя чувствовала я себя и правда из рук вон плохо, но когда поймала свое отражение в зеркале заднего вида, поняла, что вопросы о моем самочувствии вполне уместны. Бледность потихоньку становилась зеленоватой, глаза уже были влажными, и под ними залегли глубокие тени. Лицо и вовсе как-то осунулось. Всё это, конечно, происходило по мере усиления тошноты. Мы как раз выехали за МКАД на Минское шоссе, когда я поняла, что ещё пару минут – и всё.

– Вера, – словно бы прочитав мои мысли, обернулся ко мне Сергей Владимирович. – Что-то ты не очень хорошо выглядишь.

– Меня тошнит, – процедила я. – Ужас как сильно. Боюсь, если не остановите машину, мне вырвет на одного из этих ребят, что тут сидят рядом со мной.

Бугаи беспокойно зашевелились.

– Ой-ой, вот этого только не хватало, Сергей Владимирович,– почти обиженно пробасил не-Иван.

– Так, Костя. – Обратился Кедровский-старший к водителю. – Давай ищи-ка, где встать на обочине, а то у нас тут девочке плохо.

– Не сбежит? – гадливо хмыкнул водитель, кидая на меня похабненький взгляд.

– Да ну, хватит, – отмахнулся Сергей. – Не сбежит она. Укачалась девчонка по этим пробкам. Ты на неё глянь – зелёная вся.

Я тихонько выдохнула – главное, чтобы у него даже мысли не возникло, что я беременна. Ибо если бы Сергей знал, что я беременна от его сына, то неизвестно, к чему это могло привести. Вряд ли бы он меня так просто отпустил. Я как раз таки боялась обратного, что, узнав о моей беременности, он решит наказать Макса тем, что не дай Бог, насильно избавит меня от ребенка. Сделать это не казалось трудным – у Кедровского-старшего такие связи. Привез бы меня силком в одну из клиник или пригласил какого-нибудь специалиста, вырубили бы меня и дело с концом – какие сложности организовать подобную процедуру для него? Нет, о ребенке я должна молчать в самую первую очередь. Главное то, что Кедровский-старший сказал, что убивать меня не собирается, более того, будет ждать, пока Максим сам явится к нему за мной. Именно поэтому надежда на спасение у меня была. Главное, не выдать себя.

Гелендваген дёрнулся, съехав на обочину. Иван открыл дверь машины, помог мне выбраться, а дальше, как в тумане – я только и успела наклониться к какому-то пожухлому кустарнику с диким кашлем. Рвало меня мучительно и долго. Я осела на землю, и думала, что сейчас же умру, но нет, нет… Постепенно мне становилось легче, и я как никогда была рада этому.