Глава 54. Аня

Боль, страх, ощущение безнадежности сменились спокойствием и радостью. В тот момент, когда Рома закинул меня к себе на плечо и смачно шлепнул по заднице. И вот тогда я осознала всю нелепость своего поступка, самое главное то, что в обычное время я бы так точно не сделала, но шампанское, выданное Олегом, во мне все еще бурлило и голова казалась ватной.

Даже смех Ромы слышится словно через бронированное стекло. А вот его поцелуй ощущается во сто крат сильнее.

Его ледяной, но теплеющий взгляд, проникший в самую сущность, стал когда-то моей погибелью. Настолько я стала зависима от его решений и поступков, от его эмоционального состояния, что это пугало, стирало грань между реальностью и фантазией. Он полностью овладел моей жизнью, чувствами, и сопротивляться его напористому поцелую было бессмысленно, так же бессмысленно, как сопротивляться, когда его рука расстегнула бюстгальтер и принялась ласкать спину. Сначала украдкой, словно спрашивая разрешения, потом все смелее, переползая мне на грудь и плоский животик.

Потом он просто толкнул меня на руль и стал уже в открытую мять грудь, всматриваясь в глаза. В мои подернутые туманной пленкой глаза, через которую все казалось ярче. И за окном словно не сумерки, а день. Странное ощущение, но приятное. Когда он уже трахнет меня?

— Аня, — напрягся он и посмотрел в мои глаза внимательнее. — Ты же под кайфом!

— Каким кайфом? Из-за тебя? — лепетала я, еле раздвигая онемевшие губы.

— Что Олег давал тебе?

— Только шампусик, — хихикнула я и сделала телом волну, бедрами, задевая его бугор в брюках. — Рома, трахни меня. Ты три дня меня не любил. Я изнемогаю.

Сказала, и от собственных слов стало смешно. Изнемогаю.

— Так в помыслах моих иль во плоти

Ты предо мной в мгновение любое.

Не дальше мысли можешь ты уйти.

Я неразлучен с ней, она — с тобою.

Мой взор тебя рисует и во сне

И будит сердце, спящее во мне, — продолжил Рома за мной сонет, один из тех, что мы читали в пору совместной жизни. — Я всегда тебя люблю, и по-хорошему тебя в больницу бы отвезти, — думал он вслух, не прекращая при этом гладить мой животик, грудь, обводить кончиками пальцев ареолы сосков или цеплять вершинку, заставляя меня… Да. Пожалуй, слово «изнемогать» подходит.

Потому что я уже не могу терпеть, как сильно хочу его член в себя.

— А давай лучше по-плохому, — маняще шепнула я, облизнувшись, чувствуя, как пусто и хорошо внутри.

Рома усмехнулся.

— Только потому, что тебя могут загрести за употребление, а меня за соучастие.

— И нас посадят в одну камеру, — фантазирую я, все чаще и активнее двигая бедрами на его члене, вспоминая, как делала это в клубе. Как трахала его через тонкие слои одежды.

— Сомневаюсь, но ты продолжай фантазировать, — хрипло говорил он и сжал мою грудь в своих руках, притягивая к себе и захватывая в плен волосы.

Должно было быть больно, а тело вместо этого взорвалось удовольствием. От него, от его грубости, от того, как он потянул за пояс трусов. Ткань впилась в нежную кожу, но даже это не остудило мой пыл, и я уже руками схватила Рому за плечи и стала изображать похотливую русалку на волнах.

Рома нетерпеливо порвал белье, оставляя меня совершенно обнаженной на его коленях.

Это так чувственно. Он полностью одет, а я голая в его руках, на его члене.

Вот где кайф, а не всякие там таблетки и вещества. Кайф — это когда находишь человека, прикосновения которого вызывают стойкую зависимость. А без них начинается ломка.

Рома, показывая жадным взглядом, что его чувствует тоже, тянет меня за волосы сильнее и внимательно следит за реакцией. Он же врач, он же должен проверять мое здоровье и получаю ли я удовольствие. А я получаю.

— Сильнее…

— Не больно? — еще рывок.

— Не-а, ты и не можешь причинить мне боль. Ты же любишь меня.

— Тебя нужно отрезвить.

— Поедем домой? — шепчу ему на ухо и прикусываю мочку, продолжая покручивать бедрами, чувствуя безбашенную похоть, и предлагаю пережитое всего однажды: — Ты возьмешь меня в попку. Тебе же понравилось тогда.

Он дергается и медленно скользит рукой по спине, спускаясь вниз, и вдруг давит на колечко и вставляет кончик пальца в анальное отверстие.

Сразу без смазки и насухо. Было странно, но не больно.

— Понравилось, очень… Мне нравится быть в тебе, мне нравится кончать в тебя…

— Тогда чего же ты ждешь? — хихикнула я и стала отчаянно дергать ремень джинсов, наконец целуя любимые губы, пролезая языком в рот. В моих руках оказался член. Большой, увитый венами и гладкий, как сталь, обтянутая шелком, и я боготворила его руками, пока язык владельца этого совершенства вылизывал мне рот.

Рома задрожал, замычал от удовольствия, продолжая скользить средним пальцем во мне, а большим потирая кнопочку клитора.

Говорить больше не хотелось, тем более когда Рома приподнял меня, смочив член слюной, и стал проталкивать его вместо пальца. Я просто задохнулась от яркости ощущений. В голове сразу прояснилось, и я застонала.

— Рома…

Он уже не слышал. От тесноты его просто штырило и трясло. Он крепким захватом пальцев сжимал мне бедра и пытался дышать глубоко и ровно. Поднял меня снова и снова опустил на себя. Раз, еще раз, пока не стал двигаться мощными, плавными фрикциями, срывая стоны с моих пересохших губ.

— Да, девочка, да, малыш, — часто дышал он мне в губы, иногда их просто облизывая. На поцелуи не хватало дыхания.

От скорости проникновения и от того, как часто Рома тер клитор, я наконец ощутила приближение оргазма. Он надвигался как ураган, сначала возбуждение легкими отголосками ветерка, потом и унесший вдаль весь разум шторм наслаждения. Я кричала, кончая и задыхалась, когда Рома, позабыв о моем комфорте, просто начал долбить мою узкую попку, оставляя пальцами синяки на нежной коже.

С рычанием он кончил в меня, пока я уже теряла сознание от унесшего меня в дали нирваны оргазма.

Туман в голове прояснился, и вот тогда я прочувствовала всю прелесть анального секса. Вернее, всю боль.

Рома еще минут пять успокаивал меня, вытирая попутно салфетками. Потом, конечно, опомнился и высказал по дороге все, что думает про мой поступок: про танцы в ресторане и распитие напитков в компании не вызывающих доверие личностей.

Я кивала, соглашалась, обещала так больше не делать и млела от того, каким защитным коконом окружил меня Рома. Мой Рома.

Сначала мы заехали домой, чтобы я приняла душ и оделась, а потом к матери и Олечке. Мои девчонки уже сменили бледность на румянец и все чаще улыбались. А когда Оля лихо запрыгнула к Роме на руки, меня вдруг стрельнула мысль, что я тоже хочу от него ребенка.

Что я хочу всего, что он может дать. И если он будет продолжать меня любить как сейчас, смотреть как сейчас, то я, пожалуй, готова простить ему все.

Это страшно.

Это как стоять над пропастью и разобрать мост, на котором стоял столько лет, оставив лишь тонкий канат по имени Рома. И да, дух захватывает. Рома и радость от его присутствия будоражат. Но этому канату так легко порваться, и срочно необходимо построить на этом канате новый мост, еще более крепкий, чем раньше.

После больницы мы снова в машине и снова куда-то едем. Мчимся, разговаривая о какой-то ерунде, сквозь плотный световой туман городской вечерней иллюминации.

На мой вопрос, куда мы так торопимся, Рома лишь окидывает меня взглядом и спрашивает сам:

— Где твоя сумка?

Из оранжевого рюкзака он достает мой паспорт. Ношу его всегда с собой как пропуск.

Далее Рома провел меня в какой-то офис в розовых тонах, через черный ход.

— Аня, — женщина из паспортной службы, что срочно оформляла нам документы в Европу три года назад, вышла из-за стойки и широко нам улыбнулась. — Как дела, милая? Ты только хорошеешь…

— Все хорошо, спасибо, — улыбаюсь в ответ и даже принимаю объятия. Она и тогда была милой.

Любой был бы милым, принимай он на руки тридцать тысяч за полчаса работы. Рома не пожалел. Он хотел отвезти меня в Париж и отвез. Лучший Новый год в моей жизни.

Только непонятно, что мы делаем здесь сейчас, да еще и в десять часов вечера.

Рома вдруг отдает Лидии мой паспорт, как и свой, предварительно достав его из бардачка.

— Там деньги, — проговорил Рома, качнув головой, когда я попыталась влезть.

Ну вот серьезно? Что за дичь здесь творится и кому в голову пришло лепить в офисе на потолке ангелочков?

— Туше, Роман. Не будь грубым. Я же помогаю от чистого сердца двум любящим сердцам.

Что?

— И от чистого сердца берешь с каждого сердца по штуке баксов.

— От чистого, — не показывая ни грамма стыда, она пожала плечами и практически лебедем уплыла в кабинет, пропев: — Ждите здесь.

— Я ничего не понимаю, — как в прострации, сказала я, смотря на закрывшуюся дверь, темное пятно на розовой стене. И наконец огляделась. На стенах висели стенды и на кабинетах были номерки.

Мать твою! Это же ЗАГС!

— Загс?! Но как же… Мы же хотели…

— А ты меня достала своим недоверием, — не глядя на меня, ворчит Рома. — Так по крайней мере ты будешь знать, что я точно не собираюсь ни на ком жениться.

— Но я… — Слезы обиды кололи глаза, и Рома, тяжело вздохнув, прижал меня к себе. — Но я хотела платье и фотосессию. Мама еще не выздоровела.

— Все будет. Это просто формальность. А нормальную свадьбу сыграем на каникулах.

— Правда? — поднимаю полные слез глаза и облизываю соленые губы, чувствуя, как сквозь корку льда пробиваются ростки надежды. Женское тщеславие — это проклятие слабого пола, но надеть пуанты со свадебным платьем обязана каждая выходящая замуж балерина.

— Когда я тебе врал? — шепчет и целует. Так нежно, словно боится снова возбудиться. А я все равно чувствую приятное тепло внизу живота. — Ты оклемалась? Даешь себе отчет в своих действиях?

— Полный, — как солдат, отрапортовала я и счастливо улыбнулась. Невыносимый мужчина. Такой циничный. Такой порой черствый, но удивительно эмоциональный, когда дело касалось меня.

— А как это ты все так быстро организовал?

— Жадность, — тихонько шепчет он мне в губы, мельком взглянув на дверь. — Людская жадность дает много возможностей нарушать правила.

Хихикаю на этот вкрадчивый тон и тут же подбираюсь, когда нас зовут.

Не прекращая улыбаться, слушаю сонную женщину в нарядном костюме и ее речь, думая, что еще пара минут, и я уже не буду Синицыной. Я стану Сладенькой. Анна Сладенькая. Звучит красиво.

— Аня, ты уже будешь отвечать? — раздраженно привлекает внимание Рома.

— Что? А да, конечно! Где подписать?

После подписания документов и получения штампов в паспорте выходим в ночную прохладу, держась за руки, и тут же Рома притягивает меня к себе и совсем не своим голосом произносит. Тихо. Нежно. Как будто крыло лебедя касается моего сознания.

— Всегда говорил, что ты сладенькая.

С моих губ срывается смешок, и я закидываю руки ему на шею, потершись носом об нос. Еще теплый.

— Я люблю тебя.

— А я тебя, — сурово сказал он. — И очень надеюсь, ты больше никогда в этом не усомнишься и не выкинешь ерунды типа той, что сделала тебя знаменитой.

Тут наши нежности прервал телефон. Рому вызвали на операцию, и я поехала с ним, подождать, побыть с мамой и сестрой.

Меня всю следующую неделю дико распирало от счастья и желания рассказать всему миру о том, что я сменила фамилию. Но я решила молчать, пока не сменю документы.

Сегодня мы сидели в столовой. Пока Таня с Мишей о чем-то спорили — кажется, о значении проституции в мировой культуре (господи!) — я переписывалась с Ромой. Он наконец вырвался с многочасовой операции. И я совсем и не заметила, как вдруг к нам подсел Олег, подмигивая мне. Как всегда одетый с иголочки, с прилизанными черными волосами. Его можно было бы назвать сногсшибательным, если бы не синяки под глазами и вечная испарина на лбу. Он тихорился все это время, хотя Рома не раз пытался его найти и выяснить, что за гадость тот мне подсыпал.