Глава 8.На свою голову…

Он должен был это увидеть. Спектакль уже скоро, и репетиции стали настолько ожесточенными, что отнимали все силы. Но результат того стоил. Все знали, когда выйти на сцену, в какой музыкальный момент поднять руку или повернуться. Рома должен был это увидеть, не на фотографии, ни на видео, а в живую.

Потому что, как раз во время премьеры спектакля у него испытания новой лаборатории, первый запуск, так сказать. Сама я в этом ничего не понимала, но слушала всегда внимательно. Правда последнее время стала все-таки наседать и просить прийти хотя бы на репетицию. Когда аргументы кончились, я решила воспользоваться тем женским оружием, против которого не выстоит даже такой хладнокровный хирург, как Рома.

Вся его холодность испарялась, как только мое тело оказывалось на расстоянии вытянутой руки.

Подговорить молоденькую медсестру было не трудно, поэтому во время очередного ночного дежурства Ромы, я появилась в ординаторской, где он заполнял документы. Прошла тихо, закрыв за собой двери. И медленно расстегнула белый халатик, под которым было только белье, купленное мне любимым в Париже.

Скрип двери привлек внимание Ромы и он произнес, так и не оторвавшись от заполнения медицинских карт:

— Я еще не закончил Света, иди отдохни, потом заберешь папки.

— Но я совершенно не устала, — тихо, чтобы не испугать, сказала я, но он все равно вздрогнул и резко крутанулся на стуле.

Широко открытыми глазами он впитывал каждую частичку моего обнаженного тела. Смотрел так жадно, как будто на мне не было ни халата, ни белья.

— Не устала говоришь, — наверно о том, что я побеспокоила его в рабочее время, он скажет мне потом. Сейчас же Рома откинулся на стул, перед этим отложив все документы на дальний конец стола, и поманил меня пальцем.

— Не устала, но мне кажется, я заболеваю. Доктор, вы не могли бы осмотреть меня? — наигранно печально вздохнула я, и похлопала ресницами. При это тело изогнула так, как мне казалось нравится ему больше всего.

В просторном кабинете было слишком ярко и, я наглея выключила половину ламп, отчего на лицо Ромы легла соблазнительная тень, а глаза тут же сощурились. Дверь я тоже закрыла.

— Кажется, вы настроены на долгий осмотр, — спрятал Рома улыбку за ладонью и постарался придать своему голосу серьезности. — Подойдите, я постараюсь решить вашу проблему, но вам придется во всем меня слушаться.

— О, я готова слушаться, — сделала я к нему шаг, потом еще один, практически танцуя. Его глаза стали еще темнее, когда я скинула халатик. — Я вообще очень послушная, но мой мужчина.

Он смотрел на меня снизу вверх, но по ощущениям именно я ползала у него в ногах.

— Что мужчина? — сразу нахмурился он и взял в руку мое запястье, проверяя пульс. — Судя по всему, вы сильно волнуетесь.

— Очень сильно, мой мужчина не хочет участвовать в моей жизни, и от этого я заболеваю.

Рома долго всматривался в мои глаза, наверное, сдерживая желание прервать игру и задать обстоятельные вопросы.

— Опишите симптомы. Где болит?

Я провела по телу свободной рукой: задела грудь, живот, резинку трусов. Затем накрыла лобок.

— Кажется, я не могу больше возбудиться. Как вы думаете, это лечится?

Рома рассмеялся, не удержавшись, но быстро умолк и коснулся взглядом моих маленьких темно синих с кружевом трусиков. Вообще было над чем повеселиться. Ибо как раз с тем, чтобы возбудиться у меня проблем не было. Ни разу. Как впрочем и у него.

— Ну, тут я знаю только одно лекарство, — кивнул он себе на уже сильно оттопыренные брюки.

— Оно поможет? — трепетно спросила я, медленно опускаясь на колени. И поняла, что не на такой исход игры рассчитывала, поэтому провела ладошкой по выпуклости, ощущая, как под тканью рвется наружу член и серьезно спросила:

— Рома, я хочу, чтобы ты пришел завтра на репетицию.

— Черт, малыш, когда ты так смотришь, я готов согласиться на что угодно.

— Значит, ты уже согласен? — победно улыбнулась я, и хотела убрать руку, но Рома сильнее сжал мое запястье.

— Как будто могло быть иначе.

Я шаловливо улыбнулась и снова погладила член через брюки.

— Тогда мне можно идти?

— Я врач ответственный. Должен проверить излечились ли вы от своего страшного недуга.

С этими словами он привстал, стянул с себя пару слоев одежды: брюки и боксеры. Я тут же задохнулась от полноты его эрекции и облизнула враз пересохшие губы. Я вылечилась доктор.

— Но Аня, — сказал он слишком серьезно для нынешней ситуации. — Я приду, но ненадолго.

— Конечно, но что же вас заставило передумать?

— Как я могу игнорировать проблемы с твоим здоровьем. Думаю, стоит подвергнуть тебя особенной терапии.

— О, я обожаю эту «особенную» терапию, — ласково шепнула я, и подула на головку члена, от чего она вздрогнула. А сам член стал больше.

— Но вы точно не думаете, что мне не стоит уйти?

— Уйти? — усмехнулся Рома, проведя рукой по моему лицу, от лба до губ. — Ты никуда не пойдешь, пока не получишь порцию живительного лекарства.

Я сжала губы, чтобы не рассмеяться, и провела рукой по шприцу с этим самым лекарством.

— Ты, наверное, устал. Может быть, провести процедуру в другой раз? — очень скромно поинтересовалась я, и снова посмотрела Роме в глаза.

— Уверен, что сил на то, чтобы вылечить свою женщину от страшной фригидной хвори, мне хватит, — тяжело дышал он, потому что я уже сжала член у основания и водила по нему рукой, вверх — вниз, медленно и неспешно. Я кайфовала каждый раз, когда чувствовала свою власть над этим закрытым мужчиной.

— Тогда лечите доктор, потому что я погибаю.

Рома уже сжимал от напряжения челюсть и часто дышал. Его руки стянули с меня бюстгальтер, открывая взору грудь с ягодками возбужденных сосков. Он сжал их пальцами и рыкнул:

— Я как врач, обязан не дать тебе погибнуть.

Он не выдержал пытки пальцами, и, схватив меня за подбородок, приставил к губам свой член, который я тут же, с радостью обхватила губами. Поначалу он казался мне огромным, но ко всему привыкаешь.

Роман гортанно застонал, а я чуть мычала, разнося вибрации по всему его телу, вызывая крупную дрожь наслаждения, которая накрывала и меня, от того, как сильно руки мяли мою грудь, а губы ласкали шею.

Со стороны наша поза могла показаться неудобной, но разве это может волновать тех, кого обуяла похоть. А нас она не просто обуяла, она проникла в нас, как игла в вену, впрыскивая в кровь яд, спасение от которого лишь одно. Оргазм.

Я медленно ласкала ствол губами, чувствуя, как от происходящего внизу живота тлеют угли возбуждения, добавляя новую порцию жара между ног. Я потянулась рукой вниз и пальчиками пыталась унять его, поглаживая влажные лепестки, то и дело, проникая в сладкое местечко.

Рома все это время держал трясущейся рукой мои волосы, иногда вздрагивая, когда я языком задевала уздечку на головке члена и тонкую, нежную кожу на мошонке. Я знала, что он сдерживал мощное желание схватить меня за хвост и сделать процесс проникновения глубже, быстрее. Острее все почувствовать.

И мне вдруг захотелось этого, хотелось ощутить эту пытку, когда головка члена достает стенок горла, и оно сжимается от рвотных позывов, доставляя любимому настоящий всепоглощающий экстаз, потому что это было еще одним доказательством его власти надо мной. Той власти, что обладала над ним и я.

Я замерла, почти выпустив член, и Рома понял все правильно. Он стремительно сжал мою голову руками, зарываясь в растрепанные волосы пальцами, и начал дико вторгаться в шелковую влажность рта. Буквально долбить горло членом.

Резкие толчки приносили дискомфорт, но я знала, что долго это не продлится и сама стала тереть себе промежность. Резко, даже остервенело.

Я застонала, чувствуя, как меня накрывает дрожь оргазма, а Рома движимый похотью стал еще быстрее подгонять себя бедрами, проникая членом все глубже. В самое горло.

Оральное соитие создавало пошлые, влажные звуки. Я уже задыхалась, а по моим губам обильно потекла слюна. Прошло не больше минуты, и из недр, в край напряженного тела Ромы уже вырывались тихие стоны наслаждения, и горячие потоки семени, обжигающие мне горло.

— Ох, ты ж блять. Аня.

Он поднял мое подрагивающее тело на руки и тяжело дыша, прижался губами к шее.

— Ты просто чудо. Но больше не приходи в больницу. Я не должен отвлекаться. Понимаешь?

— Конечно, — кивнула я, лаская рукой его волосы. — Тогда я пойду?

Одну обратно он меня, разумеется, не отпустил. Пришлось лечь спать прямо в ординаторской и ждать восьми, когда закончится его смена.

Проснулась от шума негромких голосов. Глаза открывать не стала, чтобы не быть замеченной.

Рома разговаривал с мужчиной, голос которого показался мне смутно знакомым. Точно. Анестезиолог. Тот самый, который был на моей операции. Имени, к сожалению, я не помню.

— Она утверждает, что была уверена, — с нажимом говорил мужчина, — что сердце пересадят ее матери. Она утверждает, что ее убедили.

— И поэтому решила убить лаборантку? Не смеши меня. Если бы каждый, кто волновался о родственниках начал мочить окружающих, в мире бы никого не осталось, — отмахивался Рома, но в голосе чувствовалось раздражение. Странно. Я была уверена, что история с погибшей медсестрой закончилась.

— Не суть да дело, но. — мужчина умолк и продолжил еще более тихо. — Там фигурирует твоё имя и та операция с девочкой, на которую ты меня подбил.

— Что значит, подбил? — тон голоса Ромы резко похолодел. — Я к тебе пришел, все рассказал…

— Но все было второпях, и если ко мне придут…

— Федотов. Заткнись. Все было по правилам и по закону. Не надо мутить воду из-за оголтелой девки, не справившейся со своими эмоциями.

— И все равно, есть предпосылки, что на тебя дело завели. Марина там мутит чего-то. Бесится наверное, что ты ее на малуху променял.

— Пусть мужу сцены закатывает.

Голоса удалились, а я глубоко задумалась о том, что собственно ведь ничего и не знаю о жизни Ромы в больнице, но все равно тяну в свою. А надо ли это? Может и хорошо, когда два человека встречаются на нейтральной территории и обсуждают, какой фильм посмотреть, а не чьё сердце он сегодня пальпировал или в какой такт я не правильно прыгнула.

Скрипнула дверь и вот теперь я позволила открыть себе глаза. Рома прошел к шкафу и все его тело говорило о невольном напряжении и внутренней борьбе с самим собой.

Он словно ощутил мой взгляд, потому что посмотрел на меня и несколько смягчился.

— Вставай, отвезу тебя на учебу, да спать поеду.

Вещи были в сумке, и в часть из них я переоделась тут же.

— Я спросить хотела.

— Птичка, я сказал, что приду, значит жди, — отрезал он, когда уже открывал мне дверь машины.

Мы доехали до Академии, возле которой постояли совсем немного. Я очень хотела спросить про разговор с Федотовым, но он оборвал меня простым:

— Не твое это дело, Аня. Я сам разберусь.

И это конечно было правдой, разберется. Просто его внезапная или не слишком, холодность, поселила в моей душе очередной страх и сомнение. А если Рома не хочет поверять мне тайны своей жизни, а я вообще нужна ему?

Он уехал, а я смотрела, как редкие снежинки падают на землю. На рассвет, который создавал на небе поистине волшебное свечение. На птиц носящихся во всей этой красоте черными пятнами, такие пятна были и в моих глазах. От непрошенных, непролитых слез.

— Бу.

Со спины меня подхватил Артур и вдруг поцеловал шею.

Эти его игры уже несколько поднадоели. Я пылала желанием попросить Валентину Марковну заменить мне партнера, но старая дружба не давала мне сделать этот отчаянный шаг.

— Артур, отвали, — вырвалась я.

— О, какие мы стали важные. — протянул он, проведя рукой по своим кудрям, убирая их с лица. — А ведь еще даже спектакль не прошел. Потом вообще будешь нос задирать?

— Мне помнится я уже говорила тебе, что все твои.

— Да успокойся, кому ты нужна. Спи со своим стариком дальше.

— Он не…

Я не стала объяснять этому придурку, почему к Роме меньше всего подходит слово «старик», а просто раздраженно наблюдала, как он удаляется в сторону лестницы, ведущей к входу в академию. Потом поняла, что стоять так и злиться можно вечно, а можно взять себя в руки и подумать о Роме, который увидит, как я танцую. Сегодня. Вечером.

Я волновалась. Пред — пред — генеральный прогон — уж и нагнали на нас страху куратор с режиссером, — вот, вот начнется, а Ромы нет. А он обещал. Он ведь не соврет? Он должен прийти.

Артур, сидя рядом на краю сцены, практический трахнул Губанову. Его рука давно и надежно поселилась в ее белом купальнике. И судя по взглядам, он бы хотел засунуть руку и в мой.

— Завидуешь? — заметила шепотом Танька, перегнувшись через Артура.

Я только повела плечом. Меня больше волновала дверь. Чертова дверь должна открыться, а она все также была словно приклеена к косяку.

— А что ей завидовать, — заметила Влада, что стояла, обнимаясь со своим парнем за нашими спинами. Она была Кармен в третьем составе. На ней тоже был как и на мне красный купальник и юбка почти в пол.

— Её мужик вон в париж возил. Айфон, там шубка.

— Не шубка, а пуховик.

— Этот пуховик стоит, как целая шуба. Я в каталоге видела.

Я пыталась слушать их стрекот, но он создавал лишь головную боль. Но и она стала лишь отголоском, когда благословенная дверь открылась и вошел Рома.

Дубленка. Джинсы. Влажные от снега волосы. Он был чертовски хорош. Мне прямо захотелось повернуться к этим дурам и показать язык. По детски, но так, чтобы все знали.

Этот крутой мужик мой.

Я улыбнулась и вдруг почувствовала влажный поцелуй на своей шее.

— Веселов, ты дебил? — ничего другого я не придумала, тут же вскочила, посмотрев на Рому.

Его улыбка стекла с лица, как воды стекает по стенке душа, где мы вчера занимались любовью. Рома замер, как вкопанный, и слушал то, что ему на ухо нудел Афанасьев. Этот хлыщ тут как тут. Достал меня своими грязными намеками.

Рассказал, как они развлекались со Ромой и какой-то Тиной. Предложил повторить такое и со мной. Урод.

Что вот он ему говорит? Какие гадости про меня рассказывает? А Рома слушает и меня взглядом жжет. Словно это я к Веселову лезу.

Но больше размышлять не было времени. Заиграла музыка. Пришлось уйти за кулисы и дождаться своего выхода. Обычно шумные студенты в раз замерли, точно зная, когда нужно выходить и что нужно вести себя как в морге. Не шуметь. Здесь, за сценой, уже все вычистили от декорационного хлама и освободили место, чтобы никто не толкался, а бордовая кулиса не ходила ходуном. Свет озарил сцену, весь остальной зал, погрузив во мрак. И вот мне словно зажглась лампочка.

Сегодня Рома увидит, как я танцую, сегодня он влюбится в меня еще сильнее.

Внутри возникло ощущение, что все мои тренировки и занятия, вся боль и время затраченное на балет… Все было ради этого момента. Ради Ромы, который должен меня увидеть.

— Давай для твоего доктора сыграем представление? — полушепотом предложил Артур, а я только и успела что раскрыть рот с вопросом, «о чем ты?», как его партия началась. Поднявшись на носки, он подмигнул мне и вышел на сцену.

Я недоумевая, спустя пару минут пошла за ним.

Я была конечно хороша. И красный купальник в облипку и юбка и черные колготки с черными блестящими пуантами. Волосы забранные наверх не мешались, пока я буквально влетала на сцену прямо в жадные руки Веселова. И когда думала про жадные, так оно и было. Он буквально впивался в меня пальцами. На разворотах прижимал слишком сильно, практически терся об меня. Когда поднимал наверх, обязательно задевал промежность. Это все было неправильно. Некрасиво. Пошло.

— Прекрати, — шипела я ему, когда наши взгляды встречались.

— Да ладно «Птичка», — передразнил он Рому, сверкая янтарем глаз. — Давай заставим папика поревновать. Может он еще чего тебе купит.

Я не успела ответить, нужно было расходиться, поднимать руки, делать резкие повороты. И просто танцевать в ритм музыке, любимой обычно, но сейчас бесконечно раздражающей.

Сейчас все особенно бесило. Особенно невозможность прекратить это безобразие. Хотелось просто отдубасить этого идиота.

Я знала, что Рома не просто заревнует. Он будет в ярости. Но и остановить репетицию я не могла. Была комиссия и ректор уже пришел, судя по суматохе что развела внизу куратор.

Ну еще бы, спектакль. Не просто студенческий, а настоящий. Афиши. Реклама. Билеты. Стоимость смешная, но и эта сумма позволила сделать красивые костюмы и слепить достойные декорации. Прервать прогон было невозможно, поэтому я старалась порой сделать Артуру больно в ответ.

Может быть это его вразумит.

Наверное, я забывала, что выглядело это скорее проявлением страсти. Наверное и финальный поцелуй выглядел таким проявлением. Он планировался нежным, мимолетным. Артур точно не должен был засовывать язык мне в рот.

Пришлось дать оглушительную оплеуху и тут же с вскриком свалиться на пол, потому что Артур разжал руки, в которых меня держал.

Это было не по сценарию, поэтому все замерли, как о команде. Кроме Афанасьева. Он хлопал в ладоши и со смехом кричал:

— Браво! Ребятишки! Столько экспрессии. Сколько огня! Хоть сейчас на сцену. Вы выдали положенные сто процентов. Надеюсь на премьере будет в таком случае шестьсот.

Он еще много говорил, а я только и смотрела на то место, где еще несколько минут назад стоял Рома. Злой. Напряженный Он ни разу не присел за все представление.

Я задрала голову. Там стоял Артур. По его щеке растекалось пятно от моей ладони. Он смотрел зло. В эту самую секунду, он меня ненавидел. И я чувствовала тоже. Обиду, гнев. И на него, и на себя.

Зачем я позвала Рому?

Пошла за ним, не обращая внимания на окрики Валентины Марковны. Выбежала на улицу, прямо на крыльцо, в одном костюме, ощущая как морозный ветер тут же охватил каждый миллиметр моей разгоряченной танцем кожи.

Тяжело дышала пока осматривала окружающее меня пространство. Яркий свет фонарей заливал глаза, но я смогла разглядеть, что машины Ромы уже нет. Только следы шин на тонком слое снега.

Меня накрыло отчаяние, и я ощутила, как текут слезы, оставляя горячие дорожки на замерзшей коже. Забежала обратно. В раздевалку.

Достать телефон и набрать Рому стало жизненно необходимым, но он молчал. Только гудки, бесконечные, разрывающие душу.

— Ну что, долеталась Птичка, — рассмеялась Влада, но я уже не слушала.

Сняла костюм и рванула домой. Когда меня попытался остановить Веселов. Отношения выяснить ему видите ли захотелось, я залепила ему вторую пощечину. Он вроде даже пошатнулся.

— Никогда. Не смей. Больше. Меня трогать! — отчеканила я и оттолкнув его к стене, побежала вниз по лестнице.

Скорее. Скорее. Скорее. Заказать такси и домой. Объяснить. Дать понять, что нет никого для меня важнее. Дать понять, что Рома важнее всего. Важнее. Даже балета.

Но как объяснить это пьяному человеку, который вознамерился доказать, что ты принадлежишь ему.