Глава 7

Наверное, я все же не смогла выдержать этот удар так, как полагалось. Презрительно улыбнуться, вскинув голову, сдвинуть брови, засунув свой страх и потрясение куда подальше, посмотреть в глаза Крейна с вызовом — так, чтобы у него в ту же минуту появилось непреодолимое желание отвести глаза, переосмыслить происходящее и извиниться. Это легко только в воображении, где можно возомнить себя кем угодно. Да хоть супергероем, который ломает ему руку, валит на лопатки и голосом киношного злодея обещает вырвать сердце за еще один такой поступок.

Я сделала почти то же самое — смотри первый пункт. Но спустя непонятно сколько времени. А в первый момент моя реакция была ровно такой, какой ее хотел видеть Алекс. Ведь не делает этот монстр ничего, предварительно не распланировав.

Подняла глаза, чувствуя себя маленьким ребенком, попавшим в лапы злобных взрослых. Ребенка, которого всегда окружали любовью и никогда не били. С застывшими в глазах слезами обиды и немым вопросом «зачем?» Пусть и продлилось все это не больше десяти секунд, Алекс все прекрасно понял и увидел.

Если бы в этот момент в его глазах вспыхнул огонь веселья и превосходства, а на губах заиграла самодовольная улыбка, я бы не была столь дезориентирована. Это было бы ожидаемо. Но в том то и дело, что в его голубых бездонных глазах, которые в свое время свели меня с ума, ничего этого не было. Только холод, спокойствие, выжидательный прищур. Как будто пощечина была для него в порядке вещей настолько, что ничего не задела внутри.

Я отняла ладонь от щеки. Пусть это и не было похоже на удар, скорее, легкий шлепок, но кожа пульсировала огнем.

Страх и ужас куда-то испарились. Так часто бывает, когда тебя перестают держать в подвещенном состоянии, и приходит осознание: все происходящее просто офигеть, насколько серьезно.

— Пока ты не наговорила себе штрафных балов, Марина, — глядя как будто сквозь, спокойно произнес Алекс, — Я расскажу тебе, на каких условиях заберу тебя обратно.

От этой самоуверенности хочется рассмеяться, либо закричать. Я выбираю свою обычную в таких случаях защиту.

— Забери справку от психиатра. И вали прочь из этого города. Ты думаешь, тебе никто не обломает рога?

— Рассчитываешь на своего бывшего любовника? — тон голоса Крейна не меняется. — Что ж, попытаться стоит, если он еще не уехал прочь из города. Я в свою очередь позабочусь о том, чтобы обо всем узнала его супруга. Тебе известно, кто у нас Маргарита Александровна?

Очередной удар. Я его отбиваю. Еще не знаю, что скоро их будет столько, что не спасет даже щит.

— И об этом тебе известно. — Мой голос не дрожит только чудом. От пощечины еще болит сердце, а хуже встречи с женой Валерия, прокуроршей от бога, и не придумать. Самое простое, что она сделает — подкинет мне наркоту. А самое непростое — даже думать не хочу.

— Да, мне известно все. Козыри закончились?

— Я лучшая подруга Юлии Лавровой!

— И ты думаешь, мэр кинется сломя голову решать чужие вопросы? Что ты готова ему предъявить? Преследование? Я не делаю ничего запредельного. А господину Лаврову перед новыми выборами и на пороге второй волны пандемии совсем не до твоих проблем. Поэтому хватит играть в детский сад. Никто не будет вызывать родителей хулигана к директору. Я предлагаю нам решить этот вопрос как двум взрослым людям без обмена непонятными любезностями.

Я подняла глаза. В тот момент я и вправду его не боялась. Мне казалось — ненавидела. Ведь симптомы возбуждения и ненависти бывают так зеркально похожи.

— А если я тебя пошлю на хрен, Саша?

Если он сейчас попытается ударить меня снова, я накатаю заявление. Побои недостаточны для снятия, но я умею быть убедительной. Я ни в чем не виновата! Если мужчина опустился до запугиваний, вместо того чтобы попытаться завоевать меня снова — его личные проблемы!

Я закусила губу и против воли разорвала наш зрительный контакт. Если бы все сложилось иначе! Если бы Крейн нашел в себе силы и волю осознать собственные ошибки, ослабить поводок давления, понять мои мотивы поступков и попытаться начать все сначала!

Но нет. Ему было даже плевать на то, по какой именно причине я ушла! Ему не нужно было мое согласие ьез жестких рамок. Я сейчас все это прекрасно понимала.

— А если ты пошлешь меня на хрен, Марина, я пошлю твою жизнь в ад. И это не пустые слова.

— Я тебя не боюсь. И знаешь, если раньше у меня были сомнения, что я зря испугалась твоей любви и ушла, то теперь их вообще не осталось.

Алекс застыл. На один короткий миг. Я ощутила, как его взгляд прошивает меня насквозь, будто мои слова стали для него потрясением. Какая часть слов? То, что я не боюсь? То, что он разрушил все своим прессингом именно здесь и сейчас? Или…

— Так значит, ты бежала, испугавшись моей любви. Ты думала, я никогда тебя не найду? Посмотрим, напугает ли тебя чувство, которое идет в шаге от любви.

Он не хотел больше видеть перед собой ту беспечную и веселую Марину Самохвалову, которая однажды обняла его сердце своими теплыми ладошками.

Тогда это самое сердце еще у него было. Билось в ритме моего имени. Отзывалось оглушающим стуком на каждое прикосновение и улыбку.

Я и подумать не могла, что Алекс вырвет его из своей груди без всякой анестезии в тот момент, когда я уйду. Исчезну из его жизни под покровом ночи.

— Мактуб, как говорят арабы. Верно? — от этих пафосных и одновременно простых слов у меня начало подниматься давление. — Куда не беги, все дороги ведут ко мне. Кто бы знал, что именно таким образом…

Я смотрю на то, что происходит дальше. У меня странное чувство — как будто я своими словами о причине побега сорвала стоп-кран в его извращенном рассудке.

Его руки расстегивают пряжку ремня. Два пальца показывают в пол. И я понимаю, что несмотря на боль и шок, первое моё желание было подчиниться. И не потому, что мне этого хотелось. Потому, что если я не сделаю — будет хуже…

— Тебе стало легче? — нет, я не кричу. Сажусь на кровати, жду, когда пройдет головокружение, и я, наконец, смогу уйти по-королевски, с гордо поднятой головой. — Наверное, я заслужила. Хотя однажды ты сказал… что никогда не будешь бить женщину по лицу…

— Это не самое страшное из того, что я с тобой сделаю. Однажды ты решила, сто можешь уйти просто так. Ничего не поясняя. Я не буду рассказывать, как жил без тебя. Я взыщу с тебя по полной за эти пять лет. Можешь не сомневаться.

— Ты псих. Ты конченый псих.

Я стараюсь не смотреть в его темные глаза под сурово сведенными бровями. В зрачках Алекса апокалипсис. В плотно сжатых губах — заклинание самого дьявола. Во всей позе застыла ненависть. Слова могут врать. Но я помню, как считывала мысли и эмоции тогда еще своего мужчины одним касанием.

— Можешь успокаивать себя этим все оставшееся время. На колени, Марина. Покажи, что мне не придётся превращать твою жизнь в кошмар. Сделай мне хорошо так, чтобы моё желание тебя разорвать поутихло. Ну?

Встаю, понимая, что в голове шум, тело ведет, как после трех коктейлей, и пройти ровную линию попросту не смогу. Меня шторит от эмоций куда сильнее, чем Алекса с демоническим блеском в глазах. Вниз не смотрю. Итак уже кроет от желания закричать и бежать сломя голову.

— Ты же не думаешь, что я тебя отпущу? Я повторю, Марина. Если ты прямо сейчас слушаешься и показываешь мне это на коленях — я постараюсь сделать так, чтобы тебе не было плохо или больно постоянно. Можешь уйти. Но поверь, я верну тебя таким способом, что ты проклянешь ту минуту, когда не согласилась на мои условия с первого раза.

— Катись к черту, больной ублюдок! — не повышая голоса, твердо говорю я, обходя свой оживший кошмар и направляясь к двери.

Я в шоке. Но когда прохожу мимо Александра, против воли бросаю взгляд на его атлетически сложенное тело. На широкую грудь. Рубашка подчеркнула каждый мускул. За время нашей разлуки он стал похож на киноактера. И сердце начинает биться ритмом, который я узнаю из тысячи. И, черт возьми, мой взгляд падает вниз. На его мощную эрекцию. На два пальца, указывающих на пол. К его ногам. К пьедесталу его власти и агрессии, пока неявной…

— Марина.

Он не останавливает меня. В голосе — холод и сталь. Не поворачивает головы, не пытается схватить за локоть или заблокировать двери. Но это и не нужно: я понимаю, что добавь он твердости в голос, моя решимость превратится в пыль.

— Марина, не усугубляй свое положение. Я не буду добрым, как раньше. Вернись и встань на колени. Спасай себя, пока я не передумал.

На щеке пульсирует след его ладони. Алекс бил не сильно. Хотел отрезвить, напугать. Но вряд ли — причинить боль. Только его пощечина хлестнула меня по сердцу.

Я выхожу, закрыв двери. Бегу прочь из этого дома, через двор, к своему автомобилю. Я не знаю, как поведу. Но пусть я лучше врежусь в столб или улечу в кювет, чем останусь наедине с Сатаной. Мне страшно настолько, что я готова ехать прочь из города. Снова бежать из страны.

Бью по кнопкам телефона, чувствуя, как по щекам текут слезы, а от страха дрожат колени.

— Юлька! — выдыхаю, не замечая, что трясет с каждой секундой все сильнее. — Прошу тебя. Бегом в наш кафетерий. Я на грани. Вернулся Алекс.

Подруга охает в трубку. Выворачиваю руль, не вижу дороги из-за обильно льющихся слез отчаяния.

— Юлька, мне страшно. Он сошел с ума. Он сказал, что сломает меня и… взыщет сполна за мой побег. Он не врет, Юля. Теперь он точно это сделает…

Я могу вылететь в кювет — и едва замечу это. Меня трясет так, как никогда прежде. Хотя если подумать, ничего страшного не произошло. Только слова. Угрозы, лишенные смысла. Пистолет у виска никто не держал. Нет у Крейна в этом городе такой власти, как была у Юлькиного мужа, когда тот четко решил сделать ее своей.

— Успокойся! — я не знаю, где Лаврова научилась подобному тону. Но, мать вашу, у меня параллели с холодными приказами Крейна по самое не могу. — Я буду там через двадцать минут. С Евой. Поэтому не пугай мне дочь и немедленно возьми себя в руки. За тобой же никто не гонится? Тебе не угрожают?

Мои пальцы добела вцепились в рулевое колесо. Мимо пролетают поля и лесопосадки. Голос Юльки снимает оцепенение. Я бросаю взгляд в зеркало заднего вида. За мной действительно никто не гонится. Но… я что, хотела, чтобы Крейн начал меня преследовать?!

Мне хочется увеличить расстояние. С каждым километром отпускает, или я сама хочу так думать.

Возьми себя в руки, Марина. Поведение Алекса — игры брошенного мужчины. Или такая вот нестандартная попытка тебя вернуть. Может, на совсем молодых девочках или домохозяйках, повернутых на Кристиане Грее, это работает. Он ничего тебе не сделает, пытался прогнуть агрессией — но не вышло. В тою жизнь вряд ли сунется. А если посмеет… мне хотелось верить, что Юлька знает тех, кто скрутит его в бараний рог.

У поворота к загородной трассе мимо меня с ревом пролетает мотоцикл. Подпрыгиваю от неожиданности. Всегда считала, что у меня крепкие нервы, до сегодняшней встречи с Алексом. Замедляю ход, глядя в зеркало заднего вида.

Мотоциклиста едва не заносит при попытке развернуться на скорости. Что ему нужно?

Ответ на вопрос приходит тогда, когда он снимает шлем. Данил Крейн. Сын монстра из моего прошлого.

Я смотрю, не в силах рискнуть и повернуть на скоростную трассу, хотя там нет сейчас машин. Мое несостоявшееся сексуальное приключение почему-то тоже застыл и не делает попытки подъехать. Закусываю губу.

Прости, парень, ты не виноват, что твой отец — мудак в квадрате. Как и в том, что мысль о твоем шикарном спортивном теле больше не вызывает во мне сладких приливов и безудержных фантазий. Все настолько запутано, что тебе просто нет места в этом клубке проблем и противоречий.

Таким я его и запоминаю. Растерянным и обозленным. Наверняка подумал, что я запала на его отца. Или что тот выставил меня из дома как забракованную невестку. Каким бы ни был выход из создавшейся ситуации — Данил ничем не сможет мне помочь…