Глава 37

ЖЕНЯ

Я прошла мимо знаменитого маркета на Ковент-Гарден, украшенного корзинами, фонтанирующими буйством ампельных цветов – красочных мазков на фоне галереи разных оттенков шоколадного. Белое, воздушное и одновременно основательное здание высилось над площадью, как много сотен лет назад, и не возникало сомнений – это театр! Сколько раз я проходила этой дорогой и по-прежнему замирало сердце, а в голове мелькали сравнения с Большим и Михайловским. Прекрасному никогда не перестаешь удивляться! В красоте вокруг, в её деталях, рукотворных или природных, грандиозных и мельчайших, поражающих взгляд и еле зримых, и таится волшебство радости. И вкус к жизни!

Итак, Британская Королевская опера была создана, чтобы вызывать восхищение. А чувство причастия к тому, творится в её стенах неизменно будило во мне священный трепет. Его подхватывал ветер, наполненный солнцем и запахом моря, принесённым с дальних берегов, развевал мне волосы и пытался украсть длинный шарф, распахнуть полы лёгкого пальто. Весна в Лондоне не слишком отличалась от зимы, разве что была на грамм теплее и светлее. Ах да, и ещё зелень! Ни с чем несравнимого цвета трава чопорных газонов и парков, укоризненно свежая и наполненная влагой утренних туманов и хранящая под зелёными заплатками историю нее хуже, чем каменные стены Букингемского Дворца.

Сегодня я не шарахнулась от избыточно активных уличных артистов, разбегающихся по площади от чёрного сундука, из которого грохотала музыка, и пристающих к прохожим. И поразилась: с ума сойти, привыкла! Но до сих пор не пойму, что они хотят...

Три месяца потребовалось, чтобы у меня перестала болеть голова от бесконечной английской речи, от раздражения и дискомфорта из-за того, что из услышанного я улавливаю лишь треть. Счастье, что балетные термины и здесь были на привычном с детства французском. Их я узнала бы даже во сне, при потере сознания и с жутчайшим акцентом. Простая дань вежливости – small-talk1 о погоде – в кафе, магазинчиках, с квартирной хозяйкой и коллегами по театру изначально вызывал у меня ступор и панику: «Что он сказал? А что ответить? О, Боже, ну почему нельзя ограничиться обычным «хэллоу» и «сколько стоит»?!»

Нет, и это прошло. Теперь я улыбаюсь и даже отвечаю. Я больше не чувствую себя инопланетянином, потому что знаю наизусть дорогу от особняка, где театр мне снял комнатку втридорога, зато в центре.

Я была благодарна за эту возможность пройтись пешком и не думать о метро, навигаторах, поездах, кэбах и прочей суматохе, от которой у приезжих пухнет голова. Теперь я могу воткнуть в уши наушники и отключиться от всестороннего лондонского шума под любимого Чайковского или Limp Bizkit, привычно мерить шагами отшлифованную мостовую возле дома, где жил Чарльз Диккенс, и срезать дорогу узкими улочками, на которых веками назад промышляли уличные воришки. Возможно в этой многонациональной, многорасовой, многоцветной кутерьме под названием Лондон, они имелись и сейчас, но мне не встречались. А чинные лондонские полицейские, казалось, существовали здесь только для вида.

Но теперь в моей душе, справившейся со всеми стрессами и волнениями, освободилось место. И оно наполнилось страданием, его было так много!

Три месяца! Три!!! Он не звонил и не искал меня. Ни разу!

Забыл... А жив ли? – снова ныло сердце. Неизвестно. Я даже читала рубрику происшествий в новостях и однажды с тщетной надеждой позвонила в управление ФСБ, спросив Константина Тихомирова. Но, конечно, такого не было. Да и кто бы мне сказал!

Наверное, ещё одно выдуманное имя.

Уже в Лондоне я узнала подробности, что по мою душу приходили несколько раз какие-то сотрудники спецслужб. Сразу после моего отъезда даже стреляли у дверей Валентины Павловны! Она потом слегла с гипертонией, но ответственно папе позвонила. Папа тоже пил валидол и, заняв денег, буквально выпинал меня в Лондон. Кстати, Римма Евгеньевна мне позже призналась, что возможно, если бы не пронырливый, неопрятный и странный следователь из ФСБ, который явился в театр, она бы возможно не стала суетиться так с письмами мисс Лоре в Лондон, в смысле Ларисе Михайловне Копытиной, давно здесь обосновавшейся после выхода на пенсию со сцены Мариинки.

Для того, чтобы я уехала быстро всё сложилось, будто пасьянс. Лариса написала о планах на постановку Снегурочки старой подруге, которая иногда давала ценные советы. Римма Евгеньевна отправила ей видео с моего просмотра и расхвалила меня неимоверно, испугавшись, что за приходом следователей последуют гонения или что похуже.

А я убедилась, что миром правит парадокс. Со всеми этими ужасными событиями мир будто раскрутился в фуэте и остановился ко мне совсем другой стороной. Люди проявляли свои лучшие черты. Из вечно «не такой», рядовой артистки кордебалета я превратилась в приглашённую солистку. Нет, я не стала примой, так не бывает! И никто не знал, предложат ли мне контракт на сезон, когда «русские недели» завершатся и «Снегурочку» снимут с афиш.

Но у меня рушились шаблоны: я гуляла по Лондону и задирала голову на Биг Бен, танцевала перед членами королевской семьи и обнаружила, что балет может быть разным. К примеру, приглашенный педагог из США могла оказаться полной и вульгарной женщиной, фуэте упрощенным, а ногу в арабеске достаточно было вытягивать параллельно полу а не тянуть как можно выше. И то, что казалось мне не идеальным, требующим доработки, отточенности здесь воспринималось на ура. Лондонцы уважали «русскую манеру», называя её подчёркнуто экстремальной и даже акробатической. Мне же балет в Лондоне, несмотря на все свои прелести, казался каким-то лоскутным, недотянутым, пэчворком, далёким от той классической хореографии, которую нам преподавали в Академии.

Англичане в отсутствии единообразия танцовщиков находили свою прелесть, мой рост тут и не стал бы проблемой. В вальсе Снежинок кружились и мулатки, и девушки азиатского типа, и мускулистые немки. А то что в Берендеевке могли проживать чернокожие хлопцы, никого не повергало в шок. Кроме меня...

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Я и в самом деле была, как Снегурочка из сказки: непонятная, «загадочная», неразговорчивая, скованная плохим знанием языка и избыточным воспитанием. Мне не удавалось проникнуться той лёгкостью общения, которая вызывала любопытство и отталкивала одновременно. Однажды мне сказали, что вне сцены я была «холодная», чужая. Но я не могла представить, как влиться в бытовую раскованность между танцовщиками. Она представлялась мне несусветной.

Так что мне ничего не оставалось, кроме работы. Признаться, я раньше была уверена, что мне большего и не надо. Но теперь даже танец был окрашен новым колером: ностальгии по русскому, по дому, по... нему.

Серёжа сказал мне танцевать, и я танцевала. До крови на пуантах. Каждый день. Иначе было не спастись от мыслей. Он женат? У него есть девушка? Он никогда не появится? Он попал в тюрьму? С ним случилось что-то плохое?

Я даже пыталась забыть его. Сходила на свидание с Томасом из кордебалета, как-то ответила на флирт Антуану из Канады и Виталику из Украины. Но, наверное, я всё же была ледяной. После этих неловких чашек кофе, променадов и не к чему не ведущих бесед с другими мужчинами наступала такая пустота в сердце, что боли ничего не мешало перебирать струны: ревность, обида, тревога, беспокойство. Какая из них заденет меня сильнее? И я не плакала. Просто было нечем дышать.

Но сегодня я сказала себе утром в зеркало: Хватит! Он не любит меня! Он ничего не обещал! Нужно просто жить дальше! Больше никаких мыслей о нём! Никогда!

И почувствовала себя сильнее, энергичнее, горячее. Я разолилась. Видимо, это отразилось на моём лице, потому что рыжий ирландец Джейсон, игравший Леля расхохотался:

– Вау, Джейн, какой у тебя взгляд! Снежная дева нынче будет рвать и метать?

– Весна. Молись, чтобы я начала с тебя, – уверенно усмехнулась я, поправила корону и пошла к сцене длинными коридорами, лабиринтами, в которых в начале так легко было заблудиться.

* * *

Королевская Опера до сих поражала меня своими размерами: мастерские, гримерки, репетиционные классы, длина коридоров... Рампы, стройные ряды прожекторов на металлических конструкциях по бокам и сверху. И внезапно сцена! Будто колдовство из Гарри Поттера – за лаконичной простотой она, как мост между работой в семь потов и роскошью бархатных кресел, позолоты, люстр. Великолепие, от которого захватывает дух!

Свет медленно погас. Занавес опустился. Оркестр заиграл. Я почувствовала трепет – сейчас я вступлю в волшебство. Только сейчас будет настоящая жизнь!

Я распрямила плечи и выбежала на сцену. Всё уже выучено: Снегурочка со Снежинками, Дед Мороз... игра, капризы снежной принцессы. Я оторвалась по полной. Между актами мисс Лора поймала меня за сценой и шикнула:

– Переигрываешь!

Но публика аплодировала. Из переполненного зала неслись овации и сейчас, и после соло во втором такте, и после душераздирающей сцены, когда Мизгирь отказался от Купавы и ушёл со Снегурочкой в лес. Довольная собой и реакцией из зала, я кивнула Брендону-Мизгирю и приложилась к бутылочке с водой, присматриваясь, куда бы сесть. Небольшие передышки надо использовать с умом! И вдруг в темноте закулисья я подслушала разговор двух танцовщиков, готовившихся к выходу на праздник в Берендеевке.

– Посмотри-ка во втором ряду. Это что, цветы?!

– О, блади хэлл, как он держит такой букет? Сочувствую зрителям сзади, им же ничего не видно, даром, что партер!

Темнокожий Марк в шутовском колпаке с бубенчиками, в подпоясанной тесёмкой рубахе хмыкнул и обернулся ко мне со словами:

– Да это наверняка русский! Наши цветы не дарят. Прости, Джейн, но вы, русские, сумасшедшие!

– В этом наша изюминка, – парировала я. – Вам никогда не понять тайну русской души, даже не пытайтесь!

– Джейн, – обратился ко мне второй — Грэм в костюме царя Берендея с окладистой бородой и богатой одежде, отороченной мехами. – А у тебя есть знакомый олигарх? Как в клипе Робби Уильямса, вот такой же?

– Нет.

– Оу, значит, будет! Думаю, вон тот, с неприличной охапкой роз положил на тебя глаз. Будешь купаться в шампанском и крутить ему фуэте на мыльных вечеринках.

– Это нонсенс! – шепнула я возмущённо. – Нельзя воспринимать всё такими штампами!

Когда оба невежи отправились на сцену после народного гулянья: один важный, другой шут со стулом в руках, я всё же не сдержалась и выглянула из-за кулис. Нет, ничего было не видно – лишь смутные образы за ярким светом рамп, направленных на сцену. Но я разволновалась и сердце забилось, как сумасшедшее.

Почему они сказали, что третьему ряду не видно? Потому что зритель высокий? А вдруг...

И я тут же разозлилась на себя, топнула ногой:

Нет, ну что же я! Я ведь решила! Я рассталась с иллюзиями, незачем плодить их снова?! Это не может быть он! В Лондоне! В Партере! В Королевской Опере! С цветами!

– Джейн, готовься на выход, – шепнула мисс Лора.

И я выбежала, лёгкая, кристальная, снежная, как облачко, но при этом привязанная вниманием ко второму ряду партера. Суд Берендеев под торжественные звуки труб над Мизгирём со Снегурочкой закончился благом. Но стоя на коленях перед правителем, я почувствовала такое грандиозное волнение, что горячие волны пронзили меня с ног до головы, перекатываясь поочередно с холодными, что, казалось, я упаду сейчас к ногам английского царя Берендея под вновь заискрившиеся кружева скрипок и виолончелей при объявлении свадьбы...

Не вижу! Не вижу! Не вижу! – трепетала я каждой клеткой.

Лишь, когда мы взошли втроём с Мизгирём и Берендеем созерцать, как ликует и веселится народ, несмотря на горе Купавы, я попала взглядом на тёмно-красное пятно огромного букета, а над ним увидела широкие плечи, уверенную посадку головы, как у воина. Но было темно. И пусть я не разглядела лица, сердце моё дрогнуло: он здесь?!

Берендей передал мою руку в ладонь Мизгирю и буркнул в фальшивые усы:

– Ты чего?! Даже если увидела привидение, танцуй!

Да... Танцуй! Так сказал и Серёжа... Несколько шагов к центру сцены под руку с партнёром, и всплески воспоминаний: Дон, обрамлённый камышами, облака, серый двор и мои слова: «Я станцую для тебя!»

Я сглотнула и заставила себя вернуться в образ. Если это он, я буду танцевать для него это адажио. А не он... Значит, это будет моё прощание с прошлым. Сейчас.

ТЕРМИНАТОР

Я сжимал в руках толстый сноп стеблей, касался подбородком розовых лепестков и не дышал от волнения. Моё волшебство летало по сцене! Без крыльев, но она взлетала! Отталкивалась тонкими носочками пуант и зависала в воздухе, попирая закон гравитации. Она кружилась, искрилась, обволакивала нежностью и музыкой. И ничего для меня больше не существовало, кроме этой белой фигурки в сверкающем веночке а голове. Ни итальянцев, шепчущихся за ухом, ни англичан самого чопорного вида и готов рядом с ними, ни дирижёра, ни больше единого танцора на сцене. Только она! Такая, такая...

И вдруг мощным светом под весеннюю и особо щемящую музыку над сценой поднялось солнце. Все возликовали, а моя девочка испугалась и начала закрываться от света. Идиот купец наоборот потащил её навстречу солнцу, а ей стало хуже. Мои руки покрылись мурашками, от загривка заструились по спине холодные волны.

Она умирала. Моя Снегурочка, Снежинка, моя крошечная Женька умирала на сцене совсем по-настоящему. Я еле сдержался, чтобы не подскочить и не броситься к ней. Хорошо, что увесистая связка роз в руках сидела плотно, как кляп.

Это театр, баран, – гудело за ушами. – Стоп!

А сердце заходилось, глядя, как она обвисла в объятиях этого британского богатыря. На заднике сцены покатились льдины по реке. Женька вздохнула печально, свернулась комочком на сцене и... через несколько мгновений исчезла.

А...

Горло моё сдавило, дышать стало нечем. В глазах стало до жути странно. И внезапно я понял, что плачу. Не навзрыд, просто две капли стекли по щекам, но в груди что-то прорвалось.

Я больше не могу ждать! Я встал. Итальянцы шикнули. Шею бы им свернуть. Могу одним щелчком, но я сел. Нежность, дрожь, нетерпение! И страх. А она меня ещё помнит?..

Грянули последние аккорды. Занавес. Овации. А я сидел и не мог пошевелиться. Бледная Женька выходила на поклоны под крики «Браво», улыбаясь и глядя куда угодно, только не на меня. Я наконец, подорвался с цветами, но охрана сказала:

– Только к stage door.

И я пошёл,бросился буквально наперерез. Через толпу и улицу, в приятную прохладу лондонского вечера, к стеклянным дверям в обрамлении белого камня. Единственный с цветами. Вообще один здесь. Плевать... Только бы вышла!

ЖЕНЯ

Пальто и шарф. Удобные туфли, ноги в чулках. Волосы всё ещё в блёстках. Грим, а я весь грим стёрла? Руки дрожали. Я не была уверена, что это он, но внутри меня творилось нечто невообразимое. Я оделась. Расчесалась и побежала, не чувствуя под собой ни ног, ни привычной боли в них после спектакля.

– Эй, Джейн, ты куда? – крикнул стройный, скульптурно-идеальный Томас в коридоре.

Я не оглянулась. Я неслась, я рвалась, стремилась убедиться или позволить этой любви раз и навсегда погибнуть. У служебного выхода для актёров я остановилась. Сердце ещё бежало вперёд, а я замерла. Будто моя жизнь решалась сейчас. Будто это ступени не на Ковент-Гарден, а в пропасть.

Слёзы, ещё не пролитые, но уже подкравшиеся к каждой поре кожи изнутри, заставили меня осторожно, медленно, по капле, стечь. Спуститься по ступеням. Тихонько подкрасться. Неслышно толкнуть дверь и...

Мужчина стоял спиной ко мне. Он был высокий, как он. Широкоплечий, как он. Тёмно-русый, как он. Но на голове был не ёжик. Дорогой костюм по фигуре, как влитой. Дорогие туфли. Он что-то кивнул понимающе на длинную тираду англичанина с тростью.

И моё сердце оборвалось: не он, да и откуда... Слёзы подкатились к глазам, но хватит. Хватит! Я вскинула голову, ступила на тротуарную плитку, дверь с тихим звоном закрылась за моей спиной. Мужчина развернулся и воскликнул тем чудесным, чуть хрипловатым тембром, мягким, как джазовая ночь в лунной долине:

– Женя!

Во мне всё завибрировало в ответ, вспыхнуло, засияло. Но как же? Это был он и не он одновременно. В костюме с бабочкой, в белой рубашке, с невероятным букетом роз в руках, с элегантной причёской, не бандит... скорее, дипломат. Охранник за моей спиной сказал что-то, Серёжа ему ответил на безупречном английском, а я даже не поняла смысл. Он шагнул ко мне, я к нему...

– Серёжа? Ты?!.. – дрогнул мой голос.

Мы оказались совсем близко, только розы разделяли нас. Глаза такие светлые, такие серые, такие добрые! Самое красивое на свете лицо... Нежность из моего сердца и из его глаз струилась между нами, окутывала нас и чувствовалась кожей ещё до касания. Как мелодия Шопена...

Он склонился ко мне и, явно волнуясь, произнёс:

– Прости, маленькая, только я не Серёжа... Моё имя Константин Михайлович Тихомиров.

– Его не существует, я проверяла... – выдохнула я, боясь спугнуть призрак.

Он протянул ко мне большую руку:

– А так проверь.

Я осторожно коснулась пальцами его кожи, и по телу пробежало узнавание, как электричество.

– Живой... Но я же спрашивала, я искала!

– Пришлось немного задержаться, прости. Но я сам тебя нашёл. Для этого даже пришлось устроиться в посольство, – улыбнулся он с сияющими глазами и вдруг вспомнил про розы, протянул их неловко: – Это тебе.

Я широко раскрыла глаза, не веря им, протянула руки, но цветы оказались такими тяжёлыми, что я покачнулась, и он тут же поймал меня в охапку, как одну из этой сотни роз на глазах изумлённых прохожих и осторожно поставил обратно. Розы мешали... И я позволила им упасть пружинистым снопом:

– Пусть. – Я остановила его порыв поднять, потянулась к нему – так хотелось видеть, видеть, видеть его лицо! Он потянулся ко мне. – Я думала, ты меня забыл...

– Как я мог? Я же люблю тебя! – выдохнул он, положив мне руки на талию.

– Что?!

– Люблю!

– Любишь? – моё сердце гулко ухнуло и включилось заново.

– Да...

И я не сдерживалась больше, встала на носочки в плотном кольце его рук и запаха, обвила его мощную шею руками и была встречена упругими горячими губами. Такими настоящими, но волшебными! Голова закружилась от сладости и нежности поцелуя. Я всё-таки жива! Он здесь!

– Серёжа, Серёженька... – растворяясь в нём, как в музыке, воскликнула я.

– Костя.

И снова поцелуй. Долгий, нежный, настоящий. До мурашек и просветления в душе.

– Серёжа, хороший мой, хороший,– пело всё во мне и кружился в танце Ковент-Гарден. – Я тоже тебя люблю!

– Тогда ладно, пусть будет Серёжа, – рассмеялся он счастливо и подхватил меня на руки и поднял высоко-высоко, словно в поддержке.

– Что ты делаешь?! – ахнула я, не позволяя себе повиснуть раскорякой.

Люди столпились вокруг, наши балетные, полицейский... ветер, весь Лондон и ночные огни.

А он опустил меня ниже, перехватив, как маленькую, и ласково, игриво взглянул мне в глаза:

– Всё в порядке, мисс. Это похищение.

КОНЕЦ