34 — На первое время

Отец не смотрит на меня. Он смотрит сквозь меня, будто я пустое место. В его глазах столько холодной, застывшей ярости, что у меня даже дыхание перехватывает. Я привык к злости — к пьяным выкрикам на улице, к хамству в сети, к своей собственной злости, кипящей где-то внутри годами. Но это другое.

А еще я впервые оказываюсь в подобной ситуации. Я много в жизни боялся. Будущего, самого себя, того, что делал. Но никогда не испытывал такого страха — перед чьей-то яростью. Хочется узнать, что заставило отца так резко изменить отношение ко мне, но интуиция подсказывает, что делать этого не стоит. За мной достаточно неприглядных поступков. Какая, в сущности, разница, какой из них стал для Сереброва разочарованием?

Но когда я вхожу в дом и направляюсь к лестнице, меня настигает голос отца.

— Ты вообще хоть раз допустил мысль отнестись к нам не как к злодеям, обворовывающим честный народ? Хоть раз предположил, что, может, я все же заработал то, что имею? Или ты настолько пропитан ненавистью, что даже мысль о том, что кто-то живет в достатке, вызывает в тебе раздражение?

— Я не понимаю…

И я действительно не понимаю. А может, просто вру сам себе, потому что внутри все же шевелится противный червячок сомнений и догадок. Наверное, в глубине души я знаю, что стало причиной. Но не хочу об этом думать, говорить и вспоминать.

— Знаешь, Марк, вокруг меня в жизни было много мразей. Бывшая жена изменила мне с моим братом, мою любимую женщину психопат выбросил из окна, а у дочери расстройство пищевого поведения из-за спортивной карьеры, в которую ее привел я. И я привык к тому, что люди могут ударить в спину. Не то чтобы я ожидал от тебя иного, но, черт подери, предательство я простить могу. А вот воровство — никогда!

Я замираю. Воровство? Я не взял ни копейки у Серебровых… Ладно, вру, я взял только то, что они почти насильно всучили. В последние дни, каюсь, начал привыкать к кредитке в кармане, но я ни разу не взял у отца ничего тайком.

— Чужого я никогда не брал, — твердо говорю я.

— Конечно, не брал. Не успел? Грустно, да? Еще скажи, что собирался рассказать о том, как чудом избежал тюрьмы?

Крыть нечем. Червячок оказался прав: отец узнал о том, что я делал, когда был в отчаянии.

— Это было давно, и я больше не имею к этому отношения.

Это звучит как последняя, жалкая попытка выклянчить прощение. Моя гордость, которую я так лелеял все эти недели, сейчас скулит где-то на задворках сознания. Мне нечего ответить. Я действительно не рассказывал, чем зарабатывал на жизнь после смерти мамы. И у меня действительно хвост из дерьма, который теперь, видимо, вылез на свет божий.

— Понимаю. Стащить что-нибудь у объявившегося богатенького папаши, чтобы рассчитаться с долгами и зажить жизнью добропорядочного наследника миллионов — план отличный. Я и не заметил бы копеек, а ты бы придумал какую-то историю. Может, изобразил бы страдание и наврал что-нибудь про смертельно больную подругу матери, да? Или у тебя все же остались принципы и хватило бы ума не марать ее имя?

От бессилия у меня сжимаются кулаки. Следом за растерянностью накатывает ярость! Я почти готов броситься на отца с кулаками за то, что он сейчас сказал. За то, что подумал, будто я смогу использовать болезнь мамы. Но я заставляю себя молчать. Сосредоточиться на главном. Долги? Неужели Андрюхе хватило наглости прислать своего урода к Сереброву?

Я открываю рот, чтобы крикнуть, что это ложь, что этот козел шантажирует меня, но отец просто поднимает руку, приказывая молчать.

— Твой долг закрыт. Все полмиллиона. И твои… так называемые друзья предупреждены, что если еще хоть раз они побеспокоят мою семью, то узнают, что такое настоящие проблемы. В некоторых оценках моих возможностей ты был не так уж неправ, Марк. Я соблюдаю законы страны, в которой живу. Но когда они работают недостаточно жестко… иногда люди, которые угрожают моей семье, просто исчезают. Полагаю, у меня есть некий дар вызывать угрызения совести, несовместимые с жизнью. Тебе понятно?

Я чувствую, как по коже проходит мороз. Сегодня человек, который назвал себя моим отцом, открылся с новой стороны.

— Я закрыл долг, он соврал. Продал машину. Я ничего и никому не был должен, Андрюха просил помочь…

— Титов Андрей Николаевич, осужденный по статьям 163, 109 и 159? Этого персонажа ты ласково называешь Андрюхой? Лучший друг?

— Меня с ним больше ничего не связывает! Мы дружили когда-то…

— Я не желаю это слушать! — Отец резко меня обрывает. — Ты мог прийти ко мне в любой момент. Сказать, что у тебя проблемы, что тебе нужна помощь. Пообещать, что все в прошлом, попросить дать тебе шанс. Доказать делом, что с криминалом покончено. Я бы понял. Я не святой, Марк, и даю людям вторые шансы. Но ты решил просто тихо меня ограбить.

— Чушь!

— Заткнись! — рычит Серебров так, что я отскакиваю.

Он делает шаг ко мне. Теперь я вижу в его глазах не только лед, но и боль. Настоящую, живую. И от этого мне в тысячу раз хуже.

Мы знаем друг друга несколько месяцев. Почему ему больно из-за того, что я его предал?

— Знаешь, что самое мерзкое? — продолжает он, понизив голос почти до шепота. — Я, может, и простил бы тебя за то, что ты собирался кинуть меня на бабки. Молодой, глупый, озлобленный на мир… Я бы понял. Но то, что из-за твоих темных делишек пострадала моя дочь… Этого я не прощу. Никогда.

Словно ледяная игла входит прямо в сердце.

— Что с Элей? — Я забываю про все: про гордость, про страх, про его гнев. — Что случилось? Где она?

И тут он срывается. Все его выдержка, все его холодное спокойствие взрывается одним резким движением. Он не бьет сильно — не со всей дури. Но это неожиданно, точно, прямо по скуле. Удар несильный, отец все же себя контролирует. Но я вдруг чувствую себя ребенком, расстроившим отца. Никогда в жизни я такого не чувствовал.

Я даже не отшатываюсь. Просто стою, чувствуя, как горит скула, и смотрю на него.

— Убирайся, — говорит он тихо, сдавленно. — Прямо сейчас. Забери свои вещи из комнаты. Если через час ты будешь на территории этого поселка, охрана тебя выведет. И поверь, это будет не так деликатно.

Он разворачивается и уходит. Я остаюсь один посреди гостиной. Потом медленно бреду наверх, достаю из шкафа сумку и… понимаю, что ничего моего здесь не осталось. Ни одежды, ни гаджетов. Только документы. И все же я бросаю в сумку пару футболок, рассеянно думая, что в привычной жизни на улице все эти «Ральф Лорен» и «Марк энд Спенсер» будут выглядеть как издевка.

На кровать кладу ключи от машины и карту. Спускаюсь вниз прежде, чем встречу Риту или Евгению. Надеваю куртку и выхожу на темную парковку. Вряд ли здесь в такой час ездит транспорт, но до утра не так уж долго. Дойду до остановки, а там кто-нибудь подкинет в город. Кое-какая мелочь на первое время в сумке есть.

На парковке я оборачиваюсь и смотрю на черные окна дома, который мог бы стать моим. Ищу глазами окна ее комнаты.

Где она? Что с ней сделали эти уроды? Как я допустил, чтобы Элина пострадала? Почему не подумал в первую очередь о ней, когда скрывал от отца свое прошлое?

Ответов на эти вопросы никто мне не даст.

Я сую руку в карман и нащупываю какой-то конверт. «На первое время», — это почерк отца.

Внутри кругленькая сумма. Хватит снять квартиру и не сдохнуть от голода во время поисков работы. А потом… потом придется снова жить одному. Только теперь мечтая не об абстрактной семье… а о вполне конкретной.