Глава 18

Стёпа провожает меня в полной тишине. Сегодня воскресенье, последняя маршрутка ушла ещё в три часа — как раз к последней электричке. Везти меня в город? Кому? Каждый в доме немного, но пил. Можно было бы попробовать вызвать такси, но тогда придётся отдать почти всё, что я откладывала за несколько лет работы. И остаться без копейки за душой.

Я смотрю себе под ноги, стараясь осознать, кого увижу через несколько минут. Мне кажется, я слышу, как тикают в голове часы. С каждым шагом всё громче и громче, будто бы приближаюсь к чему-то неизбежному.

Но ведь так оно и есть.

Вряд ли эта встреча будет радостной или счастливой. Вряд ли это можно назвать встречей. Я мечтала больше никогда сюда не возвращаться, но вернулась при таких обстоятельствах.

Это надо было дурой быть, чтобы с моей-то удачей поверить, словно меня не занесет туда, куда не надо! С каждым метром мои шаги сами собой замедляются, а руки всё крепче впиваются в лямки рюкзака. Судорожно перебираю пальцами ткань, ловя себя на мысли, что нервно царапаю её ногтями. И всё чаще зажмуриваюсь, изо всех сил стараясь не представлять ближайшее будущее.

Идеально было бы тихонечко переночевать в сарае — черт с ним, с холодом этим, — и смыться до того, как кто-то проснётся.

Останавливаемся у двора с облупившейся краской. Дом покосился и выглядит хуже, чем раньше. А может, он и тогда выглядел так же? Этими мыслями я сбиваю себя с анализа самого отвратительного поступка в жизни — переступить злополучный порог ненавистного дома.

Дома, который никогда не был для меня настоящим.

— Прости, Маш… — произносит мой проводник. От его наполненного сожалением голоса мне становится лишь противнее.

Почему я постоянно во что-то вляпываюсь⁈ Приехала попрощаться с Ниной Павловной, помочь, поддержать, а оно вон как обернулось. Всё в одну степь как будто… Встреча с Демьяном, сплетни за спиной, двойная нагрузка на работе, обвинения в воровстве, теперь это. Ощущение, будто искусный стрелок мечет в меня свое орудие. Направляет стрелы точно в цель. Одну за одной. Да с особенным таким пристрастием.

Руки дрожат, сердце ходуном ходит. Жалко себя так становится… Ещё дом этот проклятый, мороз на улице и моё такое ощутимое бессилие.

— Спокойной тебе ночи, — бросаю напоследок, не в силах скрыть обиду.

Сейчас мне не до Степиных чувств. Тремор бы унять, что душу поднимает, перекидывая внутренности, устраивая бардак в собственных чувствах. Где я давно навела порядок.

Казалось…

— Маш, — зовет он, и я оборачиваюсь. С какой-то детской надеждой смотрю на него, но ведь знаю, понимаю, что ничего он мне не скажет. Степан не водит машину. Что он может сделать? Ничегошеньки!

Молчит. А я больше не даю ни секунды — ни себе, ни ему. Толкаю чертову калитку и делаю тот, господибоже, шаг в пропасть. Что там перед смертью? Вот и я времени не теряю!

Собственноручно перекрываю путь к отступлению. Нет у меня спасительной дороги — либо насмерть замерзну, либо войду. Стою к воротам спиной, лицом — к запущенному одноэтажному зданию. Слух режет характерный грохот закрывшейся калитки. Обернуться — выше моих сил. На глаза наворачиваются слезы беспомощности, и я до боли сжимаю челюсти.

— Какие люди пожаловали в наше скромное жилище! — выходит из того самого сарая тётя Нюра. Она театрально хлопает в ладоши и прикладывает руку к сердцу. Такой талант тут чахнет! — Ты бы гонца отправила вперед своей кареты, я б подготовилась! — выплевывает она.

— Уверена, самогонка стоит во главе стола. — Отрезаю, не церемонясь. Играть в вежливость было бы верхом лицемерия. Мы обе это знаем.

— Чего приперлась, не спрашиваю. Слышала, что Нина дуба дала. А я ей говорила, что нужно нутро дезинфицировать — так бы, гляди, и пожила подольше! — пропитое лицо расплывается в мерзкой улыбке, когда тётка заходится противным гоготом. Мы Нину Павловну только похоронили…

Соберись, Маш! Она же специально на нервах играет!

Не ведусь на поводу. Молчу и смотрю выжидательно. В ожидании завершения концерта.

Не дождавшись аплодисментов единственная прима сего дворового театра серьезнеет и вспоминает об условиях:

— Ночёвка в полторушку встанет. Брать будешь иль по соседям пойдешь? Ты же так в столице своей пригрелась?

Тёть Нюра окидывает меня долгим взглядом, от которого веет разоблачением. Так смотрит мать на своего непутёвого ребёнка. И если бы эта женщина не утратила сходство с моей матерью, если бы стала мне родной, если бы в её словах крылась хотя бы частица правды…

Она мне — никто.

Я стала взрослой.

Я стала сильной.

Независимой и самостоятельной.

И она — тот самый пример, который будет подталкивать меня вперёд. Потому что я знаю, какая жизнь позади.

Вместе с кошельком незаметно извлекаю из потайного кармана рюкзака крупную купюру. Спрятав её между пальцами, делаю вид, что достаю деньги из кошелька. Если рыться станут, там мелочевка одна. А им на водку всегда мало. Подхожу ближе. Отдаю.

— Твоя спальня свободна. К столу не зову. — Отзывается и скрывается в доме.

Несколько секунд мне необходимо, чтобы сделать два глубоких вдоха, а после я отправляюсь за тётей Нюрой. В зале, на удивление, никого нет. Пепельница, разумеется, полная, рюмки стоят в ожидании, трёхлитровая банка — на своём месте, в центре стола. Но завсегдатаев не видно. Уже полегче.

Наученная прошлым опытом, первое, что я делаю — запираю дверь и проверяю окно. Спать моему мозгу не хотелось бы, но тело устало и я понимаю: могу просто отключиться. Однако обманываться, что здесь безопасно… я скорее в существование единорогов поверю.

Комната затхлая, ей не хватает воздуха, чистоты и свежести. Всего того, чего не хватает дому. Не говоря уже о ремонте — капитальном или хоть косметическом. Пыли много, постель не стирали, видимо, с самого моего отъезда.

Пуховик вешаю на стул, лезу в шкаф, где должны быть одеяла, но нахожу только старенькую белую простынь. Они вещи из дома выносили, или что?

Так, Маша, это даже не на день. Всего лишь на несколько часов. Очередных, очень долгих часов в твоей жизни…

Расстилаю поверх какого-то пледа простыню и ложусь на неё. Проверяю телефон — есть пропущенный с незнакомого номера и от Захара. Его беспокоить не хочу, пусть отдыхает от горе-подруги. Незнакомый набор цифр тоже игнорирую. Это может быть кто угодно, а мне сейчас и своей радости достаточно.

Клацаю телефон, лишь бы не уснуть, но организм берёт своё. Выключаюсь буквально через несколько секунд, даже не поняв как и когда. Я уже сколько нормально не спала? Видимо, ровно столько, чтобы было плевать, где — лишь бы прислониться и хоть немного отдохнуть.

Меня поднимает грохот. Резко сажусь, не понимая, где вообще нахожусь. И только моргнув несколько раз, припоминаю мутные события, что привели меня в это живописное место.

Сарказм — это хорошо. Значит, голова работает.

Перевожу внимание на дверь, в которую стопроцентно чем-то лупят и содрогаюсь. Что опять ты мне приготовила, чёртова судьбоносная фантазёрка? Тебе слишком скучно за мной наблюдать, там, сверху? Уже злости не хватает, чесслово!

Бормоча эту чушь, хватаю телефон и спрыгиваю с кровати. Спотыкаюсь о собственный рюкзак, что на полу оставила. Грохот, который принуждает дыхание сбиваться, повторяется — и я скорее поднимаюсь на ноги.

Бросаюсь к окну, только старая рама не поддается, а вот дверь кому-то — да.

Засов со звоном отлетает, подпрыгивая на деревянном полу от собственного бессилия. Оглядываюсь, но сквозь темноту не различаю, кто стоит передо мной.

А вот он прекрасно понимает, кто перед ним.

— С тебя долг, красавица.

Этот голос вонзается под рёбра, будто что-то острое. Заставляя оторопеть. Пальцы сами разжимаются, и телефон с глухим стуком падает на пол.

Я медленно — мучительно медленно — поворачиваюсь к своему ужасу лицом.

Потому что, судя по тону, Гера очень зол, а мне — очень жутко. До липкого озноба, скребущего изнутри, до холода, что отдает тошнотой в горле.

Мозг будто заикается, не успевая обрабатывать происходящее.

А тело уже знает: сейчас будет плохо. Очень.

Выключатель щёлкает — и жёлтый свет прорезает темноту комнаты. Механически щурюсь, стараясь быстро взять себя в руки.

Но когда снова смотрю на него — дезориентированно отшатываюсь на шаг.

Кажется, вся моя закалённость маской сползает с лица, пропуская вперёд первобытную эмоцию — лютый, звериный страх.

— Не подходи, — предупреждаю голосом, дрожащим, как столкнувшиеся хрустальные бокалы. А тело само в подоконник вжимается.

— Ой, нет. Играть будем по моим правилам, синеокая. Я отдаю команды — ты послушно выполняешь. И, возможно… возможно, — подчёркивает он, — если мне всё понравится, ты сохранишь своё милое личико. И зубы.

И он делает ко мне решающие шаги, сжимая в руке нож. На поминках я слышала, как соседи обсуждали, что он под стражей, что сидит уже несколько суток, когда должен пятнадцать!

Как он оказался здесь⁈

Всё моё внимание к лезвию приковано. Когда Гера протягивает руку, цепко сжимая рукоять, лезвие задевает ткань моего свитера.

— Снимай, — хрипит безумно. Глаза блестят, на губах застыла нездоровая улыбка. — Быстро. — Приказывает, надавливая так, что кожу колит острый кончик металла.

Сжимаю пальцы так, что хрустит кожа, и выполняю приказ, боясь даже дышать.

— Ты совершаешь ошибку, — шепчу, а непослушный голос дрожит, срываясь на окончаниях слов.

— На колени вставай.

Меня колотит, но я качаю головой в знак протеста.

Вопреки.

Потому что я не его.

Я… не буду!

Никогда.

Нет!

Слезы жгут глаза, жалят щёки, оставляя после себя липкий след. А я продолжаю мотать головой из стороны в сторону, будто ещё можно отменить происходящее.

Я хочу в другое измерение, как в том романе про попаданок! Я очень, очень-очень сильно хочу исчезнуть.

Однако, увы, моя реальность предо мной.

Гера отвратительно скалится, прислонившись плечом к стене. Его явно забавляют мои страдания. Подавшись вперед, проводит языком по пожелтевшим зубам. Намекая мне, разогревая себя.

Я не знаю, что случилось бы со мной в этот момент, потому что ждать спасения было неоткуда.

Случай.

Чутьё.

Или судьба-фантазёрка наконец поняла, что я тоже живой человек.

Но окно осветилось с улицы, а у двора припарковалась машина.

Гера, не ожидавший подобного, с ошалевшим выражением лица всем корпусом поворачивается к окну.

Кому тут останавливаться?

Зачем?

Это было бы подозрительно, если бы не стало моим секундным спасением. Не знаю, на что рассчитывала. Но я просто побежала. На адреналине и надежде. Из-за безысходности и желания выбраться отсюда во второй раз.

Я просто сиганула. Не оборачиваясь. Не думая.

Уши заложило, пульс подскочил. Я помню только, как толкнула входную дверь, а потом, через секунды — и калитку. Лишь для того, чтобы оказаться в чужих руках.

— Пусти! Пусти меня! — кричу, отталкиваясь.

Движение переродило стресс в истерику, заставляя биться, как в последний раз. Царапаюсь, вырываясь; стискиваю зубы, барахтаясь.

Как в последний… Как в последний раз…

А может, так оно и есть?

— Маша! Тшш… Маша! Посмотри на меня! Тихо-тихо, это я… — доносится сквозь раскат внутреннего шума, что пульсирует где-то под черепом.

Я дышу, задыхаясь рваными вдохами. Тело не слушается, грудную клетку ломит от напряжения. Но вопреки всему, я делаю это — подчиняюсь ему.

Фокусируюсь на серьезном лице с острыми чертами и встревоженным взглядом.

И он смотрит тоже. Не на меня. На крестик, что подарил когда-то.

А я никогда не снимала.