38

Он проснулся на рассвете от трепетных бабочек, порхающих по лицу. Улыбнулся, не открывая глаз, и попытался дотянуться до Аси с поцелуем, но она положила ладонь на его грудь, призывая к неподвижности.

Ее язык и губы дразнили его и ласкали, скользили по плечам к внутренней стороне локтей, щекоча запястья, прикусывая кожу на животе, спускаясь ниже и поднимаясь снова к солнечному сплетению.

Адам словно купался в теплом море, чувствуя себя любимым и желанным с головы до пят. Ася была щедрой и прямолинейной, никуда не спешила и делала, что хотела. Она занималась любовью с той же безмятежной простотой, которая всегда была свойственна ей. И, когда Адам, изнывающий от нетерпения, перехватил у нее инициативу, то Ася подчинилась мягко и охотно. Она откликалась на прикосновения и поцелуи с удовольствием сладкоежки, дорвавшейся до конфет, и голова шла кругом от ее запаха, и вкуса, и нежности, и ласкового шепота.

И срывался голос, и дрожали руки, и бешено билось сердце, и раскаленное олово разливалось по животу, и путались мысли, и оголялись нервы, и от полноты ощущений было почти невыносимо. Как смотреть, не мигая, на солнце.

Ева проснулась с температурой, и Адам первым делом выставил Асю из детской. Конечно, она пыталась возражать, заявляла, что няни никогда не заражаются от своих воспитанниц и что она не оставит больного ребенка, пришлось рявкать.

— В конце концов, — рассердился Адам, за руку выводя ее прочь, — у тебя есть еще один ребенок, о котором нужно позаботиться. Поэтому просто возвращайся обратно во взрослую спальню. А еще лучше — отправляйся на несколько дней к сестре.

И он вернулся к Еве, чтобы вызвать врача.

Дочь капризничала и сердилась, и требовала Асю, и отказывалась пить морс, и без устали жаловалась своим куклам на жизнь, и не позволяла себя целовать, потому что колючий. Уже к обеду Адам был выжат, как лимон.

А ведь так хорошо день начинался.

Ася все время маячила говорящей головой в мониторе, то читая наставления, то требуя снова измерить температуру, и Адам просто выключил ее, потому что сил его не хватало.

Ася чувствовала себя самой несчастной в мире.

Она как будто была предательницей.

Бросила их двоих на произвол судьбы!

Несмотря на то, что врач ничего такого у Евы не нашел — ни красноты в горле, ни насморка, ни других признаков простуды, противная температура в районе тридцати семи держалась весь день.

Просто удивительно, что бедный ребенок не заболел раньше — как еще можно было выразить протест против несправедливости всего мира?

Асины самобичевания прервал звонок из Канады.

— Вы промахнулись, — сказала она, прижимая телефон к уху, — вам надо позвонить Еве. Но я могу отнести ей телефон.

— Не надо, — голос Лены звучал печально, — я хотела поговорить именно с вами.

— Правда? — Ася легла на кровать, глядя на то, как через несколько стекол Адам поит дочь чаем. Изображение казалось смазанным, как будто между ними были моря и океаны.

— Кажется, я ошиблась, — тихо прошелестело в трубке. — Переоценила свои силы. Это невыносимо.

— Возвращайтесь, — без раздумий ответила Ася. — Если невыносимо — возвращайтесь. Никто же вас силой там не держит.

— Я уже слишком многое потеряла, чтобы все отменить.

— Тогда терпите.

Лена молчала.

— С Евой все в порядке, — сказала Ася. — Она стойкий оловянный солдатик. Она переживет любое ваше решение. А вот вы — не любое. Так что думайте о себе и не совершайте никаких жертв из-за угрызений совести или страха осуждения. И не звоните мне для того, чтобы я вас успокаивала, и вам становилось легче. И еще — даже если вам очень больно, то все равно поговорите с дочерью.

Не прощаясь, Ася прервала вызов. Сожаления, угрызения… Каково это — прожить жизнь, каждый день думая о том, когда все пошло не так? Как Мадина, как Лена.

Каждый чертов день задавать себе один и тот же чертов вопрос.

В этом мире нет ничего хуже чувства вины, особенно — вины перед собой.

Она лежала на кровати, глядя на далекие смазанные силуэты и тихо плакала от жалости ко всем на свете.

Вдоволь наревевшись, Ася вдруг засобиралась, нацепила на себя одежду Адама, которая была в этой спальне, спустилась вниз и села за руль.

— Вик, — позвонила она, — скажи мне адрес Мадины, пожалуйста.

— Сейчас сброшу, — ответила та невозмутимо, — я заказывала туда несколько раз цветы.

Что было прекрасно в этой женщине — она не тратила времени на лишние расспросы.

Домик, в котором вырос Адам, утопал в разноцветной листве деревьев. Изящная кованая калитка, мраморный ступеньки, гранит в облицовке. Дорого, пафосно, немного безвкусно.

Мадина открыла дверь не быстро и, увидев свою гостью, удивилась.

— Что-то с Адамом? С ребенком? Что? — всполошилась она.

— Я привезла торт, — Ася вручила ей коробку, — давайте попьем чаю.

— У меня йога через час, и вообще я на диете!

— Это вы молодец, — одобрила Ася, — восхищаюсь вами.

Мадина хмыкнула и посторонилась.

— Вы, дорогуша, судя по всему, диетами себя не утруждаете.

— Грешна, — охотно согласилась Ася. — Но у меня не работа, а сплошные стрессы.

— Так зачем вы все-таки пожаловали?

Все вокруг было декоративным — подушечки, столики, зеркала в причудливых рамах, какие-то картины и статуэтки. У Аси немедленно зубы свело.

— Я разговаривала с мамой Евы, — объяснила она, осторожно оглядываясь, — и ужасно расстроилась. Мне захотелось с вами увидеться.

— При чем тут я? — Мадина водрузила коробку с тортом на столик и уселась в кресло, даже не пытаясь предложить что-нибудь выпить.

— Я тут подумала… вы же сто раз могли оставить Адама и вернуться домой. В культуре обоих родителей распространено, что дети остаются с отцом. Однако вы продолжали жить в чужой стране и в полном одиночестве, прекрасно зная, что Фарид Ибрагимович в жизни вам не позволит организовать хоть какую-то личную жизнь. А его вы никогда не простите. Разве это не круто?

— Допустим, — неохотно ответила Мадина, явно пребывавшая в недоумении из-за столь странного визита.

— Или вот Фарид Ибрагимович…

— В этом доме его имя запрещено к употреблению.

— Сколько раз в неделю он навещал вас во время вашей беременности?

— Разумеется, ежедневно, — обронила она с превеликим высокомерием. — Иногда дважды в день. Приносил фрукты, витамины и все такое.

— А вы, разумеется, осыпали его проклятиями.

— Ну разумеется.

Ася улыбнулась. Ей ощутимо становилось лучше.

— Несколько дней назад я написала отцу моего ребенка, что теперь знаю мальчик это или девочка, и он мне ответил, что много думал и решил, что хочет быть как можно меньше вовлеченным в это, понимаете?

— Нет, — ответила Мадина.

— Конечно, не понимаете. Потому что кроме Фарида Ибрагимовича нет в мире второго такого человека, который бы двадцать пять лет заботился о женщине, которая его ненавидит. Вряд ли он хоть раз вам говорил о том, что не хочет быть вовлеченным в дела Адама.

— Я все еще не понимаю, зачем вы пришли.

— Просто так. Вы возвращаете мне веру в человечество.

Мадина встала и вышла из комнаты. Через пятнадцать минут она вернулась с подносом, полным фарфора. За это время Ася в очередной раз позвонила Адаму, услышала, что у них все в порядке, и взгрустнула от одиночества. Полюбовалась детскими и подростковыми фотографиями Адама, которые были повсюду, и даже одну стырила. Хрупкая, трогательная красота.

Мадина ловко разлила чай по чашечкам.

— Мой сын влюблен в вас, — сказала она довольно сердито, — вы пришли подлизываться?

— Влюблен, да? — с интересом отозвалась Ася. — Вы тоже так думаете?

— Сложно было не заметить, как он весь вечер глаз с вас не спускал. Мне было крайне неловко, как будто я наблюдала за чем-то крайне неприличным, — полные, чувственные губы Мадины неодобрительно поджались. — Впрочем, его дочь была занята тем же самым. Даже когда она играла с другими детьми, то постоянно оглядывалась, чтобы убедиться, что вы никуда не ушли. Это немного пугает.

— Мы работаем над этим, — вздохнула Ася. — Хорошо бы Ева стала более независимой. Но на все нужно время, ее ведь уже один раз бросили.

— Что хотела от вас эта женщина?

— Рассказать, как она страдает и чтобы я сказала ей, что все в порядке.

— Уму непостижимо! — раздраженно фыркнула Мадина. — Разумеется, вы сказали, что плюнете в ее могилу?

Бедный Фарид! Эта женщина умела весьма выразительно облекать в слова свои чувства. Ася вот-вот была готова стать шиппером этой парочки.

— Разумеется, так я ей и сказала, — пробормотала она опасливо.

— Правильно, — энергично кивнула Мадина. — Пусть её глаза ослепнут от слез, пусть сгниет ее сердце…

Ася моргала в такт ее словам.

— Бесстыжая! Еще осмеливается звонить! Прав этот кровопийца, Адаму просто надо жениться на милой и скромной девушке, чтобы она заменила ребенку мать.

— Значит вы все-таки общаетесь, — ухмыльнулась Ася, — хотя бы для того, чтобы плести коварные заговоры против собственного сына. Удивительное родительское единодушие.

— А вы почему так беззаботны? — прищурилась Мадина.

— А что мне остается? — удивилась Ася. — Мы или будем вместе с Адамом или не будем. Пятьдесят на пятьдесят, или встретишь динозавра на улице или нет.

— Удивительное легкомыслие для женщины вашей конфигурации, — и тень улыбки коснулась лица Мадины, отчего Ася едва не чашку из рук не уронила. — Разве мой сын не заслуживает того, чтобы за него бороться?

— С кем? — кротко спросила Ася.

Очередное раздраженное фырканье было ей ответом.

— И как вы можете разгуливать по городу в мужском спортивном костюме?

— Правда? — Асе вовсе не улыбалось рассказывать Адамовым родственникам про температуру Евы, кто знает, что они могут выкинуть. Привлечь министра здравоохранения или отправить ребенка на лечение в Швейцарию. — Я не заметила.

— Адам спятил, — скорбно констатировала Мадина.

Наутро Ева проснулась, как ясное солнышко, совершенно здоровой. Адам еще только протирал глаза, а она уже летела через весь этаж во взрослую спальню, чтобы нырнуть под одеяло Аси.

Его девицы совершенно невыносимы, — так думал Адам, плетясь за ней следом.

Они устроили трагедию и драму на ровном месте.

Как будто их разлучили навек.

Сослали на рудники Сибири.

— Господи, я чуть не умер, — простонал Адам, падая на кровать рядом с Асей по другую сторону от Евы и разлаписто обхватывая ее.

— Ты устала носить тазики? — спрашивала его дочь у Аси.

— Очень. Тазик за тазиком. Тазик за тазиком.

— О чем вы говорите? — не понял он, прижимаясь щекой к растрепанным волосам и с наслаждением жмурясь.

— О тазиках слез, — пояснила Ева. — Почему ты так плотно прилепился к Асе?

— Потому что соскучился.

— Вы жених и невеста? — наседала его дочь.

Адам открыл глаза, разглядывая нависшую над ним мордашку.

— А что, — уточнил он, — нельзя?

Она округлила глаза и, ойкнув, принялась тормошить Асю.

— Вы жених и невеста?

— Ну я бы не стала так радикально ставить вопрос, — попыталась увильнуть от ответа его несговорчивая няня.

— Да или нет! — завопила Ева.

— Да, — сказал Адам.

— Нет, — сказала Ася.

— Издеваетесь над ребенком? — возмутилась Ева.

— Что значит — да? — Ася села на кровати, сорвала с глаз маску и развернулась к Адаму. — С какой стати — да?

— А кто вчера просил моей руки и сердца у моей мамы? — засмеялся Адам, на всякий случай перекатываясь на другой конец кровати. — Она мне звонила в страшном волнении.

— Кто просил твоей руки? Кому надо твое сердце? — она бросила в него подушкой. — Я что, уже и навестить не могу человека?

— Значит, жених и невеста, — сделала вывод Ева, — пойду-ка я с Васькой пока поиграю.

И убежала, хихикая и закрывая за собой двери.

Ася хмурила брови и смотрела ей вслед.

— Дорогое мироздание, — Адам посмотрел на потолок с лепниной, — спасибо тебе за такую дочь! — и опрокинул Асю обратно в развал одеял и подушек.