Глава 19

Она ушла три с половиной часа назад. Я считал минуты, хотя старался не смотреть на часы.

После ее ухода в комнате повисла та самая тишина, которая хуже любого крика — глухая, обвиняющая, полная невысказанных слов, которые мы оба пожалеем, если не успеем произнести их вовремя. Скит не лез с расспросами, только вздыхал в своем углу и изредка бросал на меня взгляды, полные той старческой мудрости, которая предпочитает молчать, потому что знает: в такие моменты любое слово лишнее.

Я склонился над картой, пытаясь вернуться к расчетам, но цифры плыли перед глазами. Резонансные контуры, частоты сдвига, точки размыкания, все это было важно, все это могло спасти тысячи жизней, но где-то на периферии сознания пульсировала другая цифра –– три с половиной часа.

— Она злая и упрямая, но не дура, — пробормотал Скит, словно читая мои мысли. — Без тебя ей не справиться, и она это знает. Придет.

— Вы не понимаете, Скит, — ответил я, не поднимая головы. Карандаш в пальцах дрожал, оставляя на карте неровные, дерганые линии. — Дело не в том, справится она или нет. Дело в том, что она права. Систему нельзя победить, не замарав рук. Я знаю это лучше, чем кто-либо. Но я также знаю, что есть разница между грязными руками и кровавой бойней. А она… она сейчас там, и она будет искать взрывчатку. Потому что она уверена, что другого выхода нет.

— А он есть? — спросил Скит тихо.

Я не ответил. Потому что правда заключалась в том, что мой «третий вариант» — перенастройка камертонов, сдвиг частоты, размыкание контура — все еще оставался теорией. Бумажной схемой. Красивой идеей, которая могла рассыпаться при первом же столкновении с реальностью. А у Серафины была железобетонная уверенность в том, что динамит решает любые проблемы, если его взять побольше.

Потом я почувствовал это.

Сначала появилась тонкая, почти неуловимая вибрация, прошедшая сквозь пол, сквозь стены, сквозь мою Сферу Тишины, которую я неосознанно держал развернутой вокруг комнаты. Я поднял голову. Скит, дремавший в углу, подскочил как ужаленный, и его лицо вмиг утратило сонную расслабленность. Я узнал это выражение, я видел его в тартарианском убежище, когда Певец впервые заговорил с нами.

— Он поет, — прошептал Скит. — Я узнаю эту песню. Слышал ее двадцать лет назад, когда он убивал Маркуса. И слышал каждую ночь с тех пор. Это он.

— Серафина, — произнес я, и это было не предположением.

Холодный страх сжал внутренности. Она пошла к Сердцу. Одна. С полным зарядом дисков и уверенностью в том, что динамит решит все проблемы. И Певец нашел ее — или она наткнулась на него, когда он патрулировал площадь.

— Проклятье, Серафина, — прошептал я, вставая так резко, что ящик, на котором сидел, опрокинулся. — Ты не могла подождать еще полчаса? Еще полчаса и у меня была бы готова схема!

— Она не умеет ждать, — сказал Скит, поднимаясь. Его голос был ровным, хотя руки дрожали. — Никогда не умела. Слишком много крови за спиной. Слишком много тех, кого она не успела спасти. Она думает, что если промедлит еще минуту — будет поздно. И иногда она права.

Я схватил трость, нашарил на поясе эхо-глушитель. Заряд был полным — я проверил его перед тем, как провалиться в тревожный сон, и не забыл пополнить. В голове стучала одна мысль: я должен успеть. Должен добраться до площади раньше, чем Певец закончит свою песню. Должен найти способ остановить его — не убить, потому что убить Певца невозможно обычным оружием, а именно остановить. Сбить с ритма. Заставить замолчать. Хотя бы на минуту.

— Ты уверен? — спросил я, глядя на Скита. Рана в боку все еще давала о себе знать — старик заметно хромал, припадая на левую ногу. — Ты двадцать лет боялся его. Можешь не ходить.

— Именно поэтому я должен, — ответил Скит, и в его глазах загорелась та самая решимость, которую я видел в Ущелье Эха. — Двадцать лет я прятался. Хватит. К тому же, — он криво усмехнулся, — если ты пойдешь один, то точно что-нибудь напортачишь без моего ценного руководства.

Мы бежали через пустые улицы Эфир-Града.

Песня Певца становилась громче с каждым шагом. Она не оглушала — она проникала внутрь, в самую глубину, туда, где прячутся самые старые страхи. Я стиснул зубы и усилил Сферу Тишины, отсекая этот шепот. Скит рядом дышал тяжело, хрипло, но не отставал.

Площадь открылась перед нами внезапно, и я увидел то, чего боялся больше всего.

Серафина лежала на мостовой. Она была без сознания, ее одежда была опалена по краям, а на лице застыло выражение, в котором я прочитал все: ярость, отчаяние, бессилие и — что хуже всего — унизительное знание того, что она была неправа. Вокруг нее, на расстоянии вытянутой руки, темнели пятна от ее же искр — следы атаки, которая не достигла цели.

А над ней стоял он.

Певец, коллаж из металла, плоти и эфирных кристаллов, переливающихся в такт его бесконечной песне. Голубой огонь в пустых глазницах горел ровно, но в этом огне я увидел не ярость. Я увидел усталость. Ту самую, бесконечную усталость, которую он предлагал нам оставить в убежище, и еще что-то, похожее на… облегчение? Словно он ждал нас.

Его рука-клинок была занесена над грудью Серафины, но не опускалась. Он медлил.

— Отойди от нее, — сказал я, выходя из тени арки.

Голос мой прозвучал тихо — но в тишине площади, нарушаемой только его песней, каждое слово прозвучало как удар. Певец медленно повернулся. Его многоголосый хор издал короткий, резкий звук, в котором смешались удивление, узнавание и что-то, похожее на надежду.

— ТЫ ПРИШЕЛ.

Не вопрос. Констатация.

— Я ЗНАЛ, ЧТО ТЫ ПРИДЕШЬ. ДИССОНАНС ТВОЕЙ ПОДРУГИ — ЭТО КРИК, А ТВОЙ — ЭТО ТИШИНА. КРИК ПРИВЛЕКАЕТ ВНИМАНИЕ, НО ТИШИНА ОСТАНАВЛИВАЕТ. ОНА ПЫТАЛАСЬ УНИЧТОЖИТЬ СЕРДЦЕ. ОНА ПРИШЛА ОДНА. ОНА ПРОИГРАЛА.

— Я вижу, — ответил я, не сбавляя шага. Сфера Тишины пульсировала вокруг меня, расширяясь с каждым вздохом. — И сейчас ты убьешь ее. Потому что ты Страж. Потому что так запрограммирован. Потому что у тебя нет выбора.

Певец замер. В его глазах пустых, светящихся, что-то дрогнуло.

— ТЫ ПРАВ, — произнес он, и в его многоголосом хоре впервые прозвучала нотка, которую я не слышал раньше. Горечь. — У МЕНЯ НЕТ ВЫБОРА. Я СОЗДАН ЗАЩИЩАТЬ СЕРДЦЕ. ДАЖЕ ЕСЛИ Я ХОЧУ ИНАЧЕ. ДАЖЕ ЕСЛИ Я ЗНАЮ, ЧТО ОНИ ЗАСЛУЖИЛИ СВОБОДУ. МОЯ ПЕСНЯ НЕ ПРИНАДЛЕЖИТ МНЕ.

— А если я дам тебе выбор? — спросил я, останавливаясь в десяти шагах от него. Серафина была между нами — без сознания, уязвимая, но живая. Я чувствовал ее дыхание. Слабое, но ровное. — Если я заставлю тебя замолчать? Не убью, а просто отключу. На минуту. На десять секунд. Достаточно, чтобы забрать ее.

— ТЫ НЕ ЗНАЕШЬ, О ЧЕМ ПРОСИШЬ, — ответил Певец. Его голос стал тише. И в этой тишине, в этом внезапном, почти человеческомпочти, я услышал не угрозу. Я услышал мольбу. — МОЛЧАНИЕ ДЛЯ МЕНЯ — ЭТО СМЕРТЬ. НАСТОЯЩАЯ. ТА, ПОСЛЕ КОТОРОЙ НЕ ПРОСЫПАЮТСЯ. ТЫ ГОТОВ УБИТЬ МЕНЯ, ЧТОБЫ СПАСТИ ЕЕ?

Я посмотрел на Серафину. На ее бледное лицо. На опаленные края одежды. На руки — руки, которые всего несколько часов назад тянулись к пламени, а теперь лежали неподвижно, пальцы чуть подрагивали в такт пульсации Сердца.

— Да, — сказал я. — Готов.

Певец медленно опустил руку-клинок. Он смотрел на меня — и я видел, что внутри этого чудовища, внутри этого коллажа из металла и плоти, внутри этого двухсотлетнего стража все еще теплится что-то человеческое. Что-то, что хочет смерти. Что-то, что боится ее. Что-то, что устало ждать.

— ТОГДА ДЕЙСТВУЙ, — произнес он. — НО ЗНАЙ: КОГДА Я ЗАМОЛЧУ, ПРИДУТ ДРУГИЕ. ХРАМЫ-РЕТРАНСЛЯТОРЫ УЖЕ ЧУВСТВУЮТ ДИССОНАНС. ИНКВИЗИЦИЯ БУДЕТ ЗДЕСЬ РАНЬШЕ, ЧЕМ ТЫ УСПЕЕШЬ ВЗДОХНУТЬ. ТЫ СПАСЕШЬ ЕЕ, НО ПОГУБИШЬ ВСЕХ ОСТАЛЬНЫХ.

— Это моя забота, — ответил я.

Я шагнул вперед, сокращая расстояние. Сфера Тишины сомкнулась вокруг Певца, и я почувствовал, как его песня — многовековая, бесконечная песня стража — начала глохнуть. Он не сопротивлялся. Он просто стоял и смотрел на меня светящимися глазами, и в этом взгляде было столько боли, что у меня защемило в груди.

— Прости, — сказал я.

И сжал сферу.

Певец замер. Его многоголосый хор издал последний, сдавленный звук — не крик, не стон, а что-то среднее между вздохом и молитвой, — а потом он рухнул на колени. Металлические пластины его тела потемнели, кристаллы потускнели, голубой огонь в глазницах погас. Он не умер, я не убивал его. Но он замолчал. Надолго ли, я не знал.

Я бросился к Серафине, подхватил ее на руки. Она была легче, чем я ожидал или это усталость сделала меня слабее. Ее голова безвольно откинулась назад, губы шевелились, словно она пыталась что-то сказать во сне.

— Серафина, — позвал я, перехватывая ее поудобнее. — Ты жива, дура ты эдакая. Ты жива. А теперь мы убираемся отсюда, пока он не очнулся.

Скит, до этого стоявший в тени арки с глушителем наготове, вышел вперед.

— Я прикрою, — сказал он. — Ты неси ее. Только быстро.

Я зашагал к выходу с площади. Сзади слышалось тяжелое дыхание Скита и его приглушенные проклятия он ковылял, стреляя наугад по теням, в которых ему чудились Чистильщики. На самом деле площадь была пуста. Вален и его отряд ушли или затаились слишком глубоко, чтобы высовываться, пока Певец разбирался с непрошеными гостями.

Мы выбрались в техническую галерею, ту самую, откуда пришли, и только тогда я позволил себе остановиться и перевести дыхание. Серафина зашевелилась в моих руках, застонала, потом открыла глаза. Мутные, невидящие. Потом в них появилась узнавание.

— Калеб? — прошептала она. — Ты… ты пришел.

— Ты как маленький ребенок, — сказал я, и голос мой прозвучал хрипло — то ли от усталости, то ли от того, что я боялся сорваться на крик. — Уходишь, когда на тебя не смотрят. Делаешь глупости. Влипаешь в истории. А потом приходится тебя вытаскивать, как котенка из канализации.

— Динамит не сработал, — пробормотала она, все еще не совсем приходя в себя. — Кокон… кокон жрет любую энергию. Я ударила по нему всем, что было, а он только ярче засветился. И тут пришел этот… этот…

— Я знаю, — сказал я. — Молчи. Отдыхай. Поговорим потом.

— Я была неправа, — выдохнула она, и в ее глазах блеснули слезы. — Ты был прав. Третий вариант… он нужен. Потому что динамит не работает, а я чуть не сдохла по глупости.

— Я знаю, — повторил я.

— Перестань говорить «я знаю»! — она попыталась ударить меня кулаком в грудь, но рука безвольно упала. — Я… я хочу сказать, что… что ты меня спас. И что я…

— Потом, — сказал я, и мой голос стал мягче. — Все потом. Сейчас — выбираемся отсюда и возвращаемся в убежище. У меня есть схема. И кажется, я понял, как перенастроить камертоны, чтобы разомкнуть контур.

— Правда? — Она смотрела на меня снизу вверх, и в ее глазах, сквозь усталость и боль, пробивался тот самый огонь, который я так боялся погасить. Не крик. Не пламя. А что-то более хрупкое. Более важное.

— Правда, — солгал я. Потому что схема была готова только наполовину, а вторую половину я понятия не имел, как доделывать. Но ей сейчас не нужно было знать правду. Ей нужно было верить, что мы не зря прошли через весь этот ад.

Скит, ковылявший сзади, хмыкнул и покачал головой.

— Голубки, — проворчал он. — Я тут умираю от усталости, рана кровоточит, а они воркуют. Пошли уже, пока этот металлический солист не очухался и не устроил нам бис.

Я пошел вперед, держа Серафину на руках, и тишина технической галереи сомкнулась за нашими спинами. Но даже в этой тишине я все еще слышал песню Певца — приглушенную, далекую, но неумолимую. Он очнется. И когда он очнется, он придет за нами снова. Потому что он Страж. Потому что у него нет выбора.

В отличие от нас.