Глава 24

Инспектора Грейвза я нашел на крыше полицейского участка — старом, облупившемся здании в Квартале Правопорядка, которое городские власти грозились отремонтировать уже лет десять, но так и не собрались. Собственно, именно поэтому Грейвз и выбрал крышу для ночных размышлений: здесь, среди печных труб и ржавых вентиляционных коробов, его никто не искал, а вид на Город открывался такой, что можно было забыть о бумажной волоките, коррумпированных коллегах и вечном недосыпе. Я знал эту привычку инспектора уже не первый год — он сам рассказал мне о ней, когда мы впервые встретились для неофициального разговора. «Если хочешь поговорить без лишних ушей, Вэллс, — сказал он тогда, — приходи на крышу. Выше нас только птицы и Архитекторы, а птицы не стучат, Архитекторам же нет дела до одного старого полицейского». С тех пор крыша стала чем-то вроде нейтральной территории — местом, где мы могли обмениваться информацией, не опасаясь, что нас подслушают.

Сегодня ночь была холодной и ясной — редкое явление для осеннего Города, где небо обычно затянуто тучами и моросит мелкий, противный дождь. Звезды, проглядывавшие сквозь дымку над крышами, казались далекими и равнодушными, а Небесный Чертог нависал над Городом, как гигантский айсберг, и его обычное голубоватое свечение почти погасло, сменившись тусклым, умирающим мерцанием, которое было видно только с близкого расстояния. Я поднялся по пожарной лестнице, стараясь не шуметь, и обнаружил Грейвза сидящим на старом ящике из-под эхо-батарей. Он курил трубку — вонючий табак, который я узнал бы из тысячи, — и смотрел на Город с тем выражением лица, какое бывает у людей, которые слишком много знают и слишком мало могут изменить.

— Добрый вечер, инспектор, — произнес я, усаживаясь на соседний ящик и ставя трость между колен. — Слышал, у вас тут хаос. Храмы барахлят, Чистильщики на каждом углу, Архитекторы объявили чрезвычайное положение. И, говорят, Инквизитор Вален мертв. Представляете, какое совпадение — я исчезаю на две недели, и именно в это время происходит самый громкий скандал в истории Синода.

Грейвз выпустил клуб дыма и посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Его лицо, изрезанное морщинами и покрытое щетиной, которая серебрилась в лунном свете, было непроницаемым, но в глазах читалась та особая смесь усталости и профессионального любопытства, которую я давно научился распознавать. Он все знал, или почти все, — просто ждал, когда я заговорю первым.

— Вэллс, — произнес он наконец, и его голос прозвучал глухо, словно он говорил сквозь толщу воды. — Ты хоть понимаешь, какой переполох устроил? У меня на столе лежит приказ о твоем аресте. И о ее тоже, — он кивнул куда-то в сторону города, явно имея в виду Серафину. — Инквизиция объявила вас «диссонансными террористами номер один и номер два». За ваши головы назначена награда, которая в десять раз превышает мой годовой оклад. Полгорода только и делает, что ищет вас, а вы сидите на крыше моего участка, как будто ни в чем не бывало.

— Значит, вы не собираетесь меня арестовывать? — уточнил я.

— Если бы я собирался тебя арестовывать, — Грейвз усмехнулся, — ты бы сейчас не сидел на этом ящике, а висел в кандалах в подвале Инквизиции. Нет, Вэллс, я не собираюсь тебя арестовывать. Я собираюсь задать тебе один вопрос, и я хочу получить на него честный ответ. Ты сделал это? Вален, Сердце, вся эта неразбериха с храмами — это твоих рук дело?

— Моих и еще нескольких человек, — ответил я без колебаний. — Вален мертв, и, хотя я не наносил ему смертельного удара, его гибель — прямой результат наших действий. Сердце Эфир-Града — а он существует, инспектор, он реален, и я видел его собственными глазами, — перенастроено. Энергия, которая двести лет питала Архитекторов, больше к ним не поступает. Они слабеют, и они напуганы. Именно поэтому в Городе хаос, именно поэтому Чистильщики на улицах, именно поэтому чрезвычайное положение. Система трещит по швам, и Архитекторы пытаются удержать ее на плаву, но это лишь вопрос времени.

Грейвз долго молчал, глядя на тлеющий табак в трубке. Потом он медленно кивнул, словно подтверждая какую-то свою внутреннюю догадку, которую вынашивал долгие годы, но не решался высказать вслух.

— Когда моя дочь была жива, — произнес он тихо, — она говорила мне то же самое. Что система прогнила, что Синод лжет, что Архитекторы — не святые, а преступники. Я не верил ей, считал, что она увлеклась подпольной пропагандой. А потом ее убили. Пятнадцать лет назад, прямо на пороге ее собственного дома, выстрелом в спину. Официальная версия — ограбление. Но она была не просто моей дочерью, Вэллс. Она была Искаженной. Скрывала это всю жизнь, даже от меня. И когда Инквизиция узнала, они не стали ее арестовывать, не стали судить — они просто убили, инсценировав ограбление. Я узнал правду через три года после ее смерти, да и то случайно. Один из Чистильщиков, участвовавших в той операции, проболтался перед казнью за другое преступление. С тех пор я живу с этим знанием.

Он замолчал, и в тишине, наступившей после его слов, я слышал только далекий гул патрульных эхо-мобилей да завывание ветра в печных трубах. Грейвз никогда не говорил о своей дочери — я знал, что она умерла, но не знал подробностей и не спрашивал, потому что у каждого человека есть темы, которых лучше не касаться без приглашения. Теперь он сам приоткрыл эту дверь, и я понимал, чего это ему стоило.

— Мне жаль, — сказал я. — Я знаю, что эти слова ничего не меняют, но мне действительно жаль.

— Не надо, — Грейвз покачал головой. — Жалость мне не нужна, Вэллс. Мне нужна справедливость. Тот Архитектор, который отдал приказ убить мою дочь, еще жив. Я знаю его имя, знаю, где он находится, знаю его привычки и расписание. Он — один из Кворума, четвертый по старшинству, и зовут его Маркус Тал. Именно он пятнадцать лет назад возглавлял отдел Инквизиции, занимавшийся зачисткой Искаженных, и именно он лично подписал приказ о ликвидации моей дочери. Я ничего не мог сделать все эти годы. Он был бессмертным, неуязвимым, защищенным энергией Сердца и статусом Архитектора. Любая атака на него означала бы немедленную смерть для меня и для всех, кого я знаю. Но теперь, если ты говоришь правду, если Сердце действительно отключено...

— Теперь он уязвим, — закончил я. — Как и все они.

— Именно, — Грейвз подался вперед, и в его глазах загорелся огонь, которого я никогда не видел у этого спокойного, усталого человека. — Я не прошу тебя убивать его, Вэллс. Я знаю, что ты не наемный убийца и что у тебя есть свои методы. Но если ты собираешься продолжать войну против Архитекторов, если ты собираешься проникать в их хранилища и разоблачать их секреты, — я хочу, чтобы Маркус Тал не дожил до конца этой войны. Пусть он ответит за то, что сделал. А я в обмен дам тебе то, чего не даст никто другой.

Он достал из внутреннего кармана шинели сложенный вчетверо лист бумаги и протянул его мне. Я развернул лист и увидел подробный план архивов Синода — гораздо более детальный, чем набросок Холланда. На плане были отмечены посты охраны, расписание смены караула, расположение эхо-ловушек и, что самое ценное, — пометка о «Закрытом отделе», который располагался на четвертом, самом глубоком подземном уровне, куда не было доступа даже у старших архивариусов. Именно там, судя по примечаниям Грейвза, хранились документы, датированные еще до Великого Диссонанса, — подлинные записи, которые Синод никогда не допускал к публикации.

— Откуда это у вас? — спросил я, пробегая глазами пометки.

— Пятнадцать лет я собирал информацию по крупицам, — ответил Грейвз. — После смерти дочери я поклялся, что однажды доберусь до правды и до тех, кто ее убил. Я не мог действовать открыто, но я мог копить знания. Этот план — результат многолетней работы. У меня есть свои информаторы в Синоде, есть доступ к полицейским архивам, есть связи среди бывших Чистильщиков, которые ушли в отставку и не прочь подзаработать. Я знаю каждый вход и выход, каждую ловушку, каждый патруль. Если ты собираешься проникнуть в архив, без этого плана ты не пройдешь дальше второго уровня. А с ним — у тебя есть шанс.

— И взамен вы хотите, чтобы я убил Архитектора Тала, — я сложил план и убрал во внутренний карман плаща, рядом с дневником Холланда. — Я охочусь на преступников, чью вину могу доказать. Я не могу обещать, что убью его лично — возможно, он погибнет при других обстоятельствах, возможно, его настигнет расплата иным путем. Но я обещаю, что он не останется безнаказанным и ответит за все. Это все, что я могу вам дать.

— Этого достаточно, — Грейвз кивнул, и я увидел, как напряжение, которое он носил в себе полтора десятилетия, немного отпустило его плечи. — И, Вэллс, — добавил он, когда я уже поднялся, собираясь уходить, — будь осторожен. За тобой охотится не только Инквизиция. Я слышал, что Архитекторы активировали какого-то агента в Городе, кого-то, кто был внедрен много лет назад и до сих пор не раскрыт. Я не знаю, кто это, но если он доберется до тебя раньше, чем ты доберешься до архива...

— Я знаю, — ответил я, и в моей голове промелькнула мысль, которую я пока не стал озвучивать. — Я учту.

Я спустился по пожарной лестнице и растворился в ночи, оставив Грейвза на крыше с его трубкой и его воспоминаниями. План архива жег мне карман — не физически, но ощутимо, как жжет любое знание, за которое заплачено чужой болью. Я думал о дочери Грейвза, убитой пятнадцать лет назад за то, что она родилась Искаженной. Думал о Серафине, чьи родители погибли так же. Думал о тысячах других, кого система перемолола в своих жерновах. И думал о том, что завтра ночью я войду в архив Синода — место, куда никогда не ступала нога Искаженного, — и выйду оттуда либо с победой, либо не выйду вовсе.

Впрочем, как говорил Джиан Вэй: «Если ты собираешься умереть, убедись, что твоя смерть чего-то стоит». Я собирался сделать так, чтобы она стоила очень, очень многого.