Глава 5

Особняк Холландов располагался в Верхнем городе, на широкой, обсаженной столетними дубами улице, которую местные называли Проспектом Старых Семей. Здесь каждый камень дышал респектабельностью, а фасады особняков, отделанные песчаником и мрамором, смотрели на прохожих с тем снисходительным безразличием, которое свойственно постройкам, пережившим не одно поколение владельцев. Дом номер восемь, принадлежавший покойному Августу, выделялся среди соседей разве что барельефом над парадной дверью — стилизованное изображение камертона, вписанное в шестерню, фамильный знак промышленной династии. Теперь этот камертон молчал, окна были темны, а на воротах висела траурная лента.

Мы с Серафиной подошли к особняку, когда городские часы на башне Гильдии только начали отбивать полночь. Ночь стояла безлунная, и облака затянули звезды плотным одеялом, что было нам на руку. Чем меньше света, тем меньше свидетелей. Серафина куталась в темный плащ, под которым угадывался знакомый силуэт кожаной куртки — она все-таки сменила красную блузу на серую водолазку, и это было таким значительным компромиссом с ее стороны, что я даже задумался, не начинается ли у нее простуда. Я поинтересовался ее самочувствием, на что она ответила короткой фразой, которую не принято произносить в приличном обществе, и я с удовлетворением отметил, что простуда ей не грозит — слишком горячая кровь.

— Подземное хранилище, — произнесла Серафина, когда мы обогнули особняк и оказались у неприметной двери, ведущей в цокольный этаж. — Ты уверен, что вход именно здесь? Потому что это больше похоже на вход в виноградный погреб, а не в секретный архив.

— Именно поэтому он здесь, — ответил я, доставая связку отмычек. — Вирджиния Холланд сказала, что муж построил хранилище тайно, без архитекторов и официальных разрешений. Он не доверял городским властям, и, как выяснилось, правильно делал. Дверь выглядит как вход в погреб, но за ней — стальная переборка с эфирным замком. Обычный слесарь ее не вскроет, а Инквизиция, если бы проводила обыск, искала бы что-то менее очевидное.

Замок поддался через три минуты — сложная модель с двойным резонансным контуром, но я тренировался на таких во время службы у частных детективов и знал, что главное в работе с эфирной механикой, не сила, а терпение. Один неверный импульс и замок заблокируется навсегда, а заодно подаст сигнал тревоги. К счастью, сегодня мои руки были тверды, а Сфера Тишины, которую я развернул на минимальный радиус, глушила внешние помехи, позволяя работать с точностью часового мастера.

За стальной переборкой обнаружилась винтовая лестница, уходящая вниз на добрых два этажа. Стены здесь были облицованы свинцовыми пластинами — та же защита от эфирного сканирования, что и в тайнике брата Петроса, но в гораздо большем масштабе. Холланд потратил целое состояние на то, чтобы его архив оставался невидимым для посторонних глаз, и это говорило о масштабе его одержимости. Я зажег эхо-фонарь — портативную лампу, работавшую на остаточном эфирном поле, — и мы начали спуск.

Воздух в хранилище был холодным и сухим, как в музейном запаснике. Когда мы достигли нижней площадки и я нашел выключатель, активирующий потолочные светильники, перед нами открылось пространство, которое иначе как грандиозным я бы не назвал. Архив Холланда занимал помещение размером с бальный зал: ряды металлических стеллажей тянулись от пола до потолка, и на каждом покоились сотни папок, коробок, тугих рулонов с чертежами и переплетенных в кожу томов. В центре зала стоял массивный стол из мореного дуба, заваленный бумагами, а над ним нависала карта Разлома — огромная, от руки начерченная схема подземных тоннелей, занимавшая целую стену. Красными чернилами на ней были отмечены десятки точек, и от каждой тянулась ниточка пометок, выполненных мелким, убористым почерком.

— Великий Диссонанс, — прошептала Серафина, оглядывая помещение. — Да тут исследований больше, чем в Академии. Если хотя бы половина из этого подлинные тартарианские источники...

— Если хотя бы половина из этого подлинная, — перебил я, подходя к столу, — то Август Холланд был не просто одержимым. Он был самым информированным человеком в городе. И это объясняет, почему его убили.

Я начал методичный осмотр бумаг. Серафина, не дожидаясь моих указаний, двинулась вдоль стеллажей, просматривая корешки папок. Мы работали в тишине уже около получаса, когда я наткнулся на то, что искал. Толстый том в кожаном переплете, без названия, только тисненый знак камертона на обложке. Я открыл его и сразу понял, что это личный дневник Августа Холланда.

Первая запись была датирована пятнадцатилетней давностью. Почерк был ровным, уверенным, буквы стояли прямо, а строки ложились параллельно краю страницы, как солдаты на параде:

«Сегодня приобрел первый фрагмент тартарианской карты. Продавец, старый контрабандист с Нижнего базара, клянется, что фрагмент извлечен из Разлома на глубине двухсот метров. Металл теплый на ощупь и издает звук, если провести по нему ногтем. Я начинаю верить, что дед был прав: Тартар — не миф, а забытая реальность, похороненная под тоннами земли и лжи».

Я пролистал несколько страниц вперед. Дневник велся нерегулярно, но каждая запись была подробной. Холланд фиксировал каждую находку, каждую экспедицию, каждый контакт. Где-то посередине тома записи стали более нервными, буквы запрыгали, и кое-где чернила расплывались от капель — то ли пота, то ли слез, то ли пролитого кофе, что в три часа ночи после очередной бессонной гипотезы было бы неудивительно.

«Я слышу ее. Сначала думал, что это шум в ушах, последствие долгой работы с эхо-приборами. Но теперь я уверен: это не шум, это песня. Она звучит на частоте, которую не берет ни один инструмент, и она становится громче, когда я смотрю на карту Разлома. Эфир-Град не мертв — он поет. Он ждет».

Серафина подошла и встала у меня за плечом, читая вместе со мной. Ее дыхание участилось — верный признак того, что она нашла информацию, связанную с ее интересами, и теперь обрабатывает ее с той скоростью, на какую способен только тренированный искаженный разум.

— Он слышал песню города, — прошептала она. — Как и брат Петрос. Как и свидетели на местах убийств.

— Да, — я перевернул страницу и замер.

Мы дошли до записи, которая была сделана всего за неделю до смерти Холланда, и именно она заставила кровь быстрее побежать по моим жилам. Почерк здесь был почти нечитаемым, буквы наползали друг на друга, строчки заваливались вправо — классический графологический признак крайнего возбуждения, граничащего с манией:

«Я нашел его. Не сам город — до него еще далеко, — но способ увидеть его. Эхо-проектор, настроенный на частоту Сердца, показал мне картинку. Эфир-Град ЦЕЛ. Он не разрушен, понимаете? Все эти двести лет он простоял нетронутым, законсервированный в момент катастрофы. Улицы, башни, купола — все на месте. И он живой. В том смысле, в каком живым можно назвать спящего человека, подключенного к аппарату, который питает кого-то другого. Я понял, что город — это батарея. Сердце Эфир-Града — гигантский резонатор, преобразующий души жителей в эфирную энергию. Эта энергия куда-то уходит, и я догадываюсь куда. Кворум. Тайный Кворум Архитекторов, который, по легенде, погиб вместе с городом. Они не погибли. Они питаются Эфир-Градом уже двести лет. И они НЕ ХОТЯТ, ЧТОБЫ ОН ВЕРНУЛСЯ».

Последняя фраза была подчеркнута трижды — так же, как в письме Вирджинии. Те самые слова, которые Август написал жене перед смертью, а до этого — вывел в дневнике. Он знал, что за ним придут; он знал, что его убьют, но все равно продолжал расследование, и в этом было что-то глубоко человеческое и одновременно пугающее, словно он уже не мог остановиться, даже если бы захотел.

— Кворум, — произнесла Серафина, и ее голос дрогнул, что бывало с ней крайне редко. — Я подозревала, что Архитекторы не исчезли после Диссонанса, но доказательств не было. А здесь — прямое указание. Калеб, если этот дневник станет достоянием общественности...

— Никто не поверит, — я покачал головой. — Одна запись сумасшедшего промышленника — не доказательство. Нам нужно больше. Нужно найти сам эхо-проектор и посмотреть на город своими глазами. И, судя по дневнику, проектор где-то здесь, в архиве.

Я продолжил листать дневник. Последние записи были самыми тревожными:

«Проектор работает. Я видел Город. Но там есть кое-что еще — страж. Я называю его Певцом, потому что он поет на той самой частоте, которую я слышу последние месяцы. Семьдесят два герца, частота сердца, но модулированная таким образом, что способна останавливать это сердце в одно мгновение. Певец охраняет подходы к Сердцу. Без защиты пройти невозможно, но я разработал теорию: если использовать диссонансную частоту в противофазе, можно нейтрализовать Певца. Проблема в том, что для этого нужен Искаженный — только их организм способен выдержать такую нагрузку. Я пытался найти добровольца, но Инквизиция выслеживает их быстрее, чем я успеваю установить контакт…».

Я закрыл дневник, переваривая прочитанное. Значит, Холланд знал о Певце. Знал о запрещенной частоте. Знал, что для прохода нужен Искаженный. И его убили до того, как он нашел такого добровольца. Серафина и я — мы были теми, кого он искал, и это осознание пришло к нам обоим одновременно, потому что Серафина вдруг посмотрела на меня с выражением, которое я не мог расшифровать при всем желании: смесь азарта, страха и какого-то странного, горького торжества.

— Он искал нас, — сказала она тихо. — Искаженных, способных работать с диссонансными частотами. Мы ключ.

— Мы мишень, — поправил я. — Те, кто убил Холланда и брата Петроса, будут охотиться за нами с удвоенной силой, как только поймут, что мы приближаемся к разгадке. И, судя по тому, что я слышу, — я поднял палец, призывая к молчанию, — они уже здесь.

Сверху, с уровня цокольного этажа, донесся характерный гул: эхо-пломба на входной двери сработала, и теперь по лестнице спускались тяжелые, обутые в кованые сапоги шаги. Мгновение спустя к шагам присоединился гул голосов, и я узнал эту манеру пения — низкий, гортанный распев, вибрирующий на частоте, вызывающей тошноту. Чистильщики. И, судя по слаженности их голосов, не менее четырех человек. Против нас двоих, один из которых еще не до конца оправился от вчерашнего эфирного истощения.

— Сколько у тебя зарядов? — спросила Серафина, сбрасывая плащ и вынимая из-за пояса два метательных диска с резонансными гранями. Я не спрашивал, откуда они у нее; у Серафины всегда находилось оружие в самых неожиданных местах, и задавать вопросы было так же бессмысленно, как пытаться переспорить эхо.

— Хватит, — я взял трость наизготовку и быстро оценил помещение с тактической точки зрения, — но в замкнутом пространстве их преимущество. Четыре голоса, работающих в унисон, способны обрушить свод нам на головы. Нужно рассредоточить их, заставить петь поодиночке.

— Предлагаю встречную атаку, — Серафина шагнула к лестнице, и на ее ладонях уже плясали голубоватые искры — верный признак того, что она готовит «искру», свою фирменную ослепляющую вспышку, которая выжигала сетчатку на добрых полминуты. — Я ослеплю передовых, ты глушишь задних. И постарайся на этот раз не сломать трость — она тебе еще пригодится для имиджа интеллигента.

— За трость не волнуйся, — ответил я, разворачивая Сферу Тишины на полную ширину, до четырех метров в диаметре. — Волнуйся за свой метательный диск, который в прошлый раз угодил в водосточную трубу.

— Это был рикошет!

— Это был промах.

Первый Чистильщик появился на лестнице, и его губы уже складывались в «Слово Оков», стандартную парализующую песню, способную обездвижить взрослого мужчину на четверть часа. Серафина метнула диск раньше, чем он закончил первый такт: резонансная грань вспыхнула в полете, и в замкнутом пространстве лестницы грянула ослепительная, выжигающая зрение вспышка. Чистильщик вскрикнул, схватился за лицо и отшатнулся, врезавшись в своего напарника, который как раз спускался следом. Образовалась заминка — те несколько секунд сумятицы, которые были нам нужны.

Я метнулся вперед, сокращая дистанцию, и встретил третьего Чистильщика, который успел спрыгнуть с лестницы и теперь разворачивал боевую стойку. Он был крупнее предыдущих, с массивным эхо-кастетом на правой руке, и его голос звучал ниже — бас, способный разрушать каменную кладку. Он запел «Слово Камня», но моя Сфера Тишины уже накрыла его, и песня оборвалась на середине, превратившись в беспомощный хрип. Бас, лишенный эфирной подпитки, стал просто громким звуком — неприятным, но не смертельным. Я ударил тростью в колено, и когда Чистильщик согнулся, добавил набалдашником в висок, отправляя его в глубокий нокаут.

Тем временем четвертый Чистильщик, самый опасный из группы, судя по нашивкам на рукаве, — сержант, командир отряда, — не стал тратить время на песни, а выхватил из-за пояса короткий жезл, увенчанный резонансным кристаллом. Я узнал эту модель: «Вопль-7», армейский образец, стреляющий сфокусированными звуковыми импульсами. На близком расстоянии он пробивал даже Сферу Тишины, если она была недостаточно плотной. Сержант выстрелил, и я почувствовал, как моя защита дрогнула, пропуская часть энергии — плечо обожгло болью, словно по нему ударили раскаленным прутом.

Серафина не дала ему выстрелить второй раз. Ее диск, брошенный сбоку, вонзился в жезл, и резонансный кристалл взорвался с оглушительным визгом, разлетаясь осколками. Сержант отшатнулся, но у него оставалась эхо-дубинка на поясе, которой он и попытался воспользоваться, разворачиваясь к Серафине. Она была слишком близко.

Дубинка опустилась ей на левое предплечье — тот самый скользящий удар, который она почти блокировала, но не до конца. Серафина вскрикнула, отпрыгнула, и я увидел, как ее рука безвольно повисла вдоль тела. Ярость, которую я обычно держал под контролем, угрожающе поднялась откуда-то из глубины, но я задавил ее усилием воли, потому что ярость в бою — плохой советчик, особенно когда противник вооружен и опытен.

Сержант уже замахивался для второго удара, который должен был прийтись Серафине в голову. Я разорвал дистанцию одним прыжком, который Джиан Вэй назвал бы «позорным отсутствием грации, но впечатляющей скоростью», и встретил дубинку рукоятью трости. Дерево, усиленное металлическим сердечником, выдержало удар. Я использовал инерцию противника, чтобы развернуть его вокруг оси, и нанес серию коротких, точных ударов: горло, солнечное сплетение, основание черепа. Три удара, три точки, изученные мной на анатомических схемах еще в те годы, когда другие дети играли в мяч, а я — в «найди болевую точку» с наставником, который никогда не поддавался. Сержант рухнул лицом в пол, даже не успев осознать, что проиграл.

Тишина наступила так же внезапно, как начался бой. Четыре тела лежали на лестнице и у ее подножия, и только тяжелое дыхание — мое и Серафины — нарушало тишину архива.

Я опустился на колено рядом с ней. Она сидела, привалившись спиной к стеллажу, и баюкала раненую руку. Лицо ее было бледным, но в зеленых глазах горел все тот же упрямый огонь, который я видел там с первой нашей встречи.

— Покажи, — потребовал я.

Она поморщилась, но позволила мне осмотреть предплечье. Эхо-дубинка оставила характерный ожог — кожа покраснела и начала опухать, но кость, кажется, была цела. Растяжение, возможно, трещина, но не перелом, и это было главной хорошей новостью за последние полчаса. Я стянул шарф с ее шеи, не спрашивая разрешения, и начал делать импровизированную повязку.

— Ты знаешь, что это мой любимый шарф, — произнесла она слабым голосом, в котором, однако, уже прорезались знакомые нотки сарказма, и я понял, что самое страшное позади.

— Куплю тебе новый, — пообещал я, затягивая узел. — В подарок к совместному проникновению, которое не закончилось поджогом.

— Технически, — она попыталась усмехнуться, но вышло кривовато, и в уголке ее губ запеклась кровь из прокушенной при падении губы, — поджог все-таки был. Мой диск прожег ковер на лестнице. Ты просто не заметил.

— Я замечу это позже, когда буду выставлять счет Инквизиции за испорченное настроение.

Я помог ей подняться. Стоять она могла, но идти быстро — нет. А Чистильщики, которых мы вырубили, были только первой волной: сигнал тревоги уже ушел, и через пятнадцать-двадцать минут сюда прибудет подкрепление, возможно, во главе с самим Инквизитором Валеном. Оставался один выход.

Я передал Серафине ее метательные диски, которые подобрал с пола, затем подхватил дневник Холланда, засунул его во внутренний карман плаща и, не спрашивая разрешения, поднял Серафину на руки. Она была легче, чем выглядела, — сказывалась та особая худоба, которая свойственна Искаженным, чей организм тратит больше энергии на поддержание резонанса, чем на наращивание мышечной массы. Она попыталась возражать, но я пресек это единственным взглядом поверх очков, который, как я надеялся, выражал решимость, а не панику.

— Ты не сможешь тащить меня по всему архивариусу, — запротестовала она.

— Здесь есть черный ход, — ответил я, направляясь к дальней стене, где, согласно плану, который я изучил заранее, находилась вентиляционная шахта, ведущая на поверхность. — Я нашел его на схеме, пока ты просматривала папки. Шахта выходит в переулок за особняком. Через десять минут мы будем в безопасности. Если ты конечно сможешь взбираться по скобам одной рукой.

— Даже не сомневайся. Ты всегда все планируешь заранее?

— Это моя профессия, — я перехватил ее поудобнее и ускорил шаг. — И мое проклятие. Как сказал бы мой наставник: «План — это то, что отличает выжившего от покойника».

— Твой наставник был занудой.

— Он был мудрецом. И он бы тебе понравился — вы оба обожаете создавать проблемы, а потом героически их решать.

Она тихо рассмеялась, но смех тут же оборвался стоном боли, потому что смех заставил ее дернуть раненой рукой. Я поставил девушку и прошел вдоль стен, ведя ладонью по стеллажам, пока не заметил то, что искал: тонкую, едва заметную линию в каменной кладке, которая образовывала контур дверного проема.

— Серафина, — позвал я. — Посвети сюда.

Она подошла, морщась от боли, и направила свет эхо-фонаря на стену. Контур стал отчетливее — потайная дверь, замаскированная под кладку, с едва заметной рунной панелью на уровне глаз..

Замок на потайной двери был механическим, а не эфирным — Холланд, видимо, рассудил, что в случае опасности у него может не быть времени или сил на активацию эхо-схемы. Я нажал на рунную панель и сдвинул ее в сторону; за ней обнаружилась узкая винтовая лестница, вырубленная прямо в скальной породе и ведущая наверх.

— Скорее всего, этот ход выходит где-то за пределами особняка, — сказал я, подхватывая Серафину за талию, чтобы принять часть ее веса. — Холланд не стал бы рисковать и выводить его обратно в дом. Сможешь подняться?

— Смогу, — она упрямо сжала зубы. — Но ты иди первым. Если я упаду, не хочу утянуть тебя за собой.

— Ты не упадешь. Потому что первой пойдешь ты.

Лестница была крутой и узкой, рассчитанной на одного человека. Серафина поднималась медленно, опираясь здоровой рукой на стену, то и дело оглядываясь. Один раз она поскользнулась на стертой ступени, но я успел подхватить ее за запястье и удержать. Она ничего не сказала, только коротко выдохнула, и мы продолжили подъем.

Минут через десять лестница закончилась люком. Я обошел девушку и толкнул его плечом, створка подалась, открывая вид на звездное небо. Мы выбрались наружу — в заброшенный сад за особняком, скрытый от улицы густыми зарослями одичавшего кустарника. Люк был замаскирован под основание старого фонтана, давно пересохшего и заросшего мхом. Никому бы и в голову не пришло искать здесь выход из подземного хранилища.

Я помог Серафине выбраться, закрыл люк и набросал сверху листьев и веток для маскировки. Затем подхватил ее под руку, и мы двинулись прочь от особняка — через соседние дворы, подальше от улицы Звонарей, где в любой момент могли появиться патрули.